(не) Подарок для Красной Шапочки.

Глава 1

Макс

– Помогите!

Я сначала даже не понимаю, откуда звук. Лес же. Зима. Тут обычно слышно только, как зубы от злости скрипят… и снег под подошвой.

– Помогите! – снова звонко, надрывно.

Вот же черт!

Вышел прогуляться, блин. Нервы успокоить. По-человечески. Чтобы голова не кипела, чтобы не думать, что перед праздниками жизнь обычно любит подкинуть сюрприз – и совсем не тот, который упакован в подарочную бумагу.

Я замираю, как дурак, прислушиваюсь.

Скрип снега. Треск веток. Где-то далеко – сухой щелчок, будто дерево сердится на мороз.

Точно. Там.

Я ломлюсь на голос, почему-то бессознательно спешу. По-идиотски проваливаюсь по колено, выдираю ботинок из сугроба, ругаюсь про себя так, что снег бы покраснел, будь у него уши. Мороз кусает горло, и воздух будто стеклянный, но я все равно ускоряюсь, почти бегу...

– Помогите! – ближе, еще ближе.

И тут она вылетает из-за елок.

Девчонка. Крохотная. Кудрявая. Красная шапка съехала набок, шарф болтается, варежки на резинках отлетают, как крылья. И несется – не бежит даже, а летит, спотыкаясь о кочки. Падает в сугроб, выныривает, вся по уши в снегу – и снова летит.

– Помо… – начинает она и тут же захлебывается дыханием.

– Стоп! – перехватываю ее сбоку, одной рукой под локоть, другой – за плечо, чтобы не врезалась в меня, как в сосну. – Ты откуда? Потерялась?

Она замирает. Сопит. Смотрит на меня так серьезно, будто я ей не взрослый мужик в лесу, а ряженый актер, пытающийся ее убедить, что я самый настоящий Дед Мороз.

Поправляет свою красную шапку – очень старательно, очень по-деловому. Смешная невозможно. Только вот не весело отчего-то.

И только потом ее взгляд цепляется за то, что у меня на плече.

Ружье.

Я не охотник. Я вообще из тех людей, кто даже с медведем-шатуном попробует сначала решить все мирно и по обоюдному согласию. Но друг, у которого я гощу, сунул мне эту дуру в руки с видом человека, который в лес без железа не отпускает даже чайник.

«Хищников нет, – сказал он. – Но кабан ходит. Нарвешься – мало не покажется».

Теперь вот стою. С ружьем. Перед первоклашкой. Отличная будет запись в резюме моей новой мирной жизни.

– Дядя, ты кто? – малыха с опасением косится на ствол, потом на меня. И снова на ствол.

Я открываю рот… и выдаю первое, что пришло в голову, на автомате:

– Волк! – выпаливаю.

Тьфу! Долбаная привычка.
Служба, мать ее.
Ты выходишь в отставку, а язык – нет.

– Волков, – тут же поправляюсь, – майор полиции Волков!

Представляюсь… и только через секунду меня догоняет мысль, что я вообще-то бывший майор. Ровно вот перед праздниками. Ровно вот только-только. И все равно организм живет по прежним инструкциям: назови должность, оцени угрозу, держи спину ровно, не показывай, что внутри пусто.

Девчонка распахивает глаза шире.

– Полиции? – улыбается так, будто я ей не удостоверение показал, а мороженое подарил. – Отлично! Ты-то мне и нужен!

И, не дав мне даже нормально испугаться, добавляет самое страшное слово, какое мужчина может услышать зимой в лесу:

– Будешь моим папой!

– Чего?! – у меня даже голос срывается, как у подростка.

Она выворачивается из моих рук – юркая, как котенок – и ровно с той же скоростью, с какой прилетела, разворачивается обратно.

– Эй! – окликаю, обалдев.

– Чего стоишь? Пошли! – кричит она на полном серьезе. – Вопрос жизни и смерти!

Вот так.
Нервы успокоить хотел.
Ага. Сейчас.

Я поправляю ремень на плече, чувствую, как холод проедает сквозь куртку, и бегу за кудрявой катастрофой, думая только одно: «Я. Макс Волков. Взрослый человек. Бегу за ребенком по лесу. С ружьем. И меня назначили папой. Добро пожаловать в сказку, блин! Все рождественские желания оптом!»

.

***

– Это частная собственность! – доносится возмущенный женский голос.

Уже не тоненький. Не детский. Но звонкий. Живой. Чуть дрожащий – то ли от холода, то ли от волнения, то ли от того, что рядом с ней кто-то сейчас очень не по делу веселится.

– Убирайтесь отсюда, иначе я мужа позову!

В ответ – раскатистый хохот минимум трех глоток.

Черт!

У меня внутри все сжимается так, как сжимается перед дракой: тихо, быстро, без лишней философии. Тело само выбирает режим: работаем.

– Быстрей, быстрей! – шепчет и уже почти бежит моя кудряшка, и в ее голосе впервые слышится не командирский тон, а настоящий страх.

Я ускоряюсь.

Снег скрипит под подошвами, ветки цепляются за рукав, дыхание сбивается. И вот мы вылетаем на полянку.

Картина маслом.

Избушка. Добротная, старенькая, но стойкая, упрямая, сделанная на совесть – видно, что строили люди, которые умели работать руками и не верили в счастливый случай. Видимо, остатки старого хутора.

Вокруг – забор. Метра полтора высотой, заостренный поверху. Хлипкий, конечно. Скорее «обозначение границ», чем защита. Круг метров двадцать. От того же кабана, чтобы случайно не зашел и не устроил тут сельхозапокалипсис.

Снаружи – три бугая. И два снегохода.

Мужики навалились на забор так, что тот под их весом почти извиняется и просится на пенсию. Стоят, как хозяева мира, и смотрят на дом и на женщину нахальными голодными взглядами. Не «поговорить пришли». Не «ошиблись адресом». Эти – пришли забрать.

Женщина – за забором. Обеими руками вцепилась в колья. Тонкая. Хрупкая. Но такая… несгибаемая. На ней обычная вязаная шапка, бушлат, варежки, валенки. Не богачка. Не из тех, у кого золотые серьги светятся из-под волос. И все равно стоит так, будто за ее спиной не дом, а крепость.

И я понимаю: она воюет. Одна. На морозе. Против троих.

И тут моя пигалица вылетает на три шага вперед и орет так радостно, будто мы пришли с Кремлевской елки, а не из леса в ситуацию «всем лечь лицом в снег».

– Мамочка! Мы с папой вернулись!