Не пой про степь

Глава 2. Поминки без слов

Глава 2

В которой Ольга погружается в размеренную жизнь села и учится не болтать.

Утро было серым и безветренным, словно сама природа затаилась в ожидании. Ольга вышла на крыльцо, и её снова поразила эта оглушительная тишина. Она была гуще, чем вчера, плотнее. Воздух казался вязким, и каждый взгляд требовал усилий.

Ольга рассчитывала выспаться за все свои годы недосыпа: помнила из смутных детских воспоминаний, что на деревенском воздухе отлично спится, особенно в первые дни. То ли ошалевший от избытка кислорода мозг впадает в кому, то ли просто отсутствие привычного городского шума действует. Но не вышло. С час назад, разбудив, Ольге позвонила мама. От звонка девушка подскочила на кровати: в пустом доме стояла такая тишина, что резкий звонок телефона бил по ушам. Хотелось выключить. Казалось отчего-то неправильным издавать такие громкие звуки.

— Ну, как ты там? Переночевала? Комары не съели? Я что звоню… — Голос мамы в трубке тоже казался громким и каким-то посторонним. Ольга поморщилась. — Я звонила Маше, ну ты знаешь Машу, тёть Машу, подружку мою, а у неё зять юрист, и вот он говорит…

Ольга медленно погружалась в привычный стрёкот материнского голоса. Она по опыту знала, что не нужно пытаться перебивать или вставить свои мысли, даже вежливых «Угу» и «Ага» не требуется. Если не мешать, то поток маминой речи, избыточно наполненный лишними подробностями, сам собой иссякал минут через пять-семь, а еще через пять минут она всё-таки добиралась до сути. А если перебивать — обижалась и говорить отказывалась. Ольга давно уже научилась существовать со своей суетливой и взбалмошной матерью, но сегодня это упражнение давалось ей труднее, чем обычно.

— Ну ты в общем подожди, пока я приеду, и мы всё сделаем, хорошо? Недельку, не больше! Ладно? Чего тебе мотаться туда-сюда… И за домом присмотришь. Будет тебе отпуск. Вот и ладненько…

В трубке повисла тишина, сразу, будто телефон выключился.

Недельку. Конечно. Нет ведь у Ольги ни репетиций, ни своей жизни. Отчего бы ей не посидеть на краю света какую-то там недельку.

Подосадовать на это не дали. К дому бесшумно, как призраки, подошли несколько фигур. Заметить их получилось только потому, что Ольга именно в этот момент стояла у окна. У неё появилось жуткое чувство, что не выйди она навстречу, они так и стояли бы там, за стеклом, и молча смотрели на дом.

Ольга подумала, что ассоциации со всякой готикой становятся в её голове навязчивыми. Не хотелось бы превратиться в типичного жителя мегаполиса, который рассуждает по «русскую хтонь» и «глубинный народ», потягивая свой лавандовый раф. Но ассоциации не желали с нею считаться.

Это были соседи — двое мужчин и женщина, все немолодые, с лицами, словно вырезанными из мореного дерева. Старший из них стоял чуть впереди. Его руки были сжаты в кулаки, а взгляд, тяжёлый и неподвижный, будто пробивал её насквозь. В его позе была открытая враждебность, словно Ольга была не гостьей на поминках, которую он же сам и пришёл звать, а чумной лисой.

Позади него, чуть склонив голову, стояла хрупкая, седая старушка с лицом, испещрённым морщинами. Её пальцы беспокойно перебирали край фартука. Когда её взгляд на секунду встретился с Ольгиным, в её глазах не было упрёка. Там читалась глухая, безнадёжная жалость. Ольге подумалось, что это и есть Клавдия Ивановна— та самая, которая звонила, чтобы сообщить новости.

Третий, помоложе остальных, стоял сбоку, прислонившись к столбу забора. Он смотрел куда-то сквозь Ольгу, в пространство. Он вообще не походил на живого. Казалось, его туда принесли, поставили, а теперь унесут обратно.

Старший не представился, не кивнул, а лишь коротко, словно бросив вызов, ткнул подбородком в сторону дома Клавдии Ивановны. Приглашения в этом жесте не было. Был приказ.

Ольга, толком ещё не проснувшись, непричёсанная, почувствовала себя ребёнком, на которого возложили вину за всё на свете. Под грузом этих безмолвных взглядов она не посмела возразить. Она лишь опустила глаза и сделала шаг вниз, присоединяясь к шествию.

Оно двинулось по единственной улице к указанному дому. Ольга шла позади, и её охватывало растущее чувство нереальности происходящего. Ноги ступали по пыльной дороге, и ни один шаг не отдавался эхом.

Она оглянулась. Из-за занавесок на них смотрели бледные лица других жителей. Они не выходили, не присоединялись. Они просто наблюдали. В их взглядах читалась не скорбь, а нечто иное — страх, предостережение, а у иных — почти что упрёк.

Ольга твёрдо сказала себе, что нужно перестать себя накручивать, а ещё — читать всякую русреальную чернуху. Потому что если в простой прогулке по селу — пусть и до странного молчаливой — она видит Знаки, пора проверить голову. И сменить круг чтения. И сериалы перестать смотреть про хтонь.

И сходить на тётину могилу тоже надо бы, наверное. Потом. Как с делами разберётся.

В доме Клавдии Ивановны собралось человек десять. Все — совершенно одинаковые, молчаливые, тихие. Они рассаживались за столом в горнице с той же беззвучной, отточенной плавностью. Движения их были лишены суеты, будто они давно разучили эти ритуалы и выполняли их, не задумываясь. Наверное, так оно и было, подумалось Ольге. Здесь же одни старики, молодёжи нет. То и дело кто-нибудь помирает. Такой социальный ивент — похороны.

Стол был накрыт просто, по-деревенски: солёные огурцы в миске, варёная картошка в мундире, чёрный хлеб, селёдка, грибы. И главный атрибут — стакан с водой и кусочек чёрного хлеба перед пустым местом тёти Любы. Но не было ни водки, ни вина. Ничего, что могло бы развязать языки.

Ольга сидела во главе стола, чувствуя себя посторонней, пришелицей из иного мира на странном ритуале. Люди избегали её взгляда, опуская глаза в тарелки или в стол. Они ели. И это было, пожалуй, самым жутким. Ни стука ложек о тарелки, ни чавканья, ни глотания, ни вздохов. Челюсти двигались, зубы работали, но звуковая картинка полностью отсутствовала. Казалось, она наблюдает за беззвучным фильмом ужасов.