Не пой про степь

Глава 4. Первая встреча

Глава 4

В которой Ольга получает привет из прошлого и сердито шумит

На третий день Ольга поняла, что сходит с ума от скуки. Сидеть в доме, где самый громкий звук — это биение собственного сердца, было сродни заключению в самой тихой тюрьме мира. Она перечитала все старые газеты, найденные под печкой, вплоть до объявлений о продаже поросят за 1987 год. Она пересчитала все трещины на потолке. Она даже попыталась мысленно спорить с «Молчальником», но быстро бросила это занятие, осознав, что ведет диалог сама с собой, и это — верный признак начинающегося помешательства.

«Ладно, — мысленно произнесла она, глядя в запыленное окно на бескрайнее черноземное поле. — Сидеть сложа руки — не наш метод. Враг не дремлет, а мы, выходит, и подавно».

Решив, что лучше умереть от любопытства, чем от тоски, она налила в бутылку воды, сунула в карман яблоко и вышла из дома. Цель была проста: обойти село по периметру. Может, там, за последним домом, мир все-таки сохранил какие-то звуки. Или хотя бы можно найти кого-то, кто не смотрит на нее как на прокаженную.

Воздух по-прежнему был вязким и беззвучным. Ее кроссовки бесшумно тонули в дорожной пыли. Она прошла мимо дома Клавдии Ивановны — ставни были закрыты. Мимо покосившегося магазина — там никого. Село напоминало декорации после того, как все актеры дружно умерли.

Выйдя на окраину, к тому самому полю, что начиналось прямо за огородом тети Любы, она остановилась. Простор должен был успокаивать, но здесь он лишь усиливал чувство тревоги. Поле было огромным, плоским, как стол, и уходило к темной полоске леса на горизонте. Ни ветерка, ни шевеления.

И тут она увидела.

Примерно в сотне метров от нее, над самой землей, воздух вдруг задрожал. Это было похоже на марево в зной, только погода стояла прохладная. Полоска воздуха исказилась, будто ее подергали за невидимую ниточку. Она видела, как стебли полыни на том месте пригнулись к земле без всякой видимой причины, а потом так же бесшумно распрямились.

Ольга замерла, чувствуя, как по спине бегут мурашки. «Галлюцинация, — сразу же попыталась отмахнуться она. — Не выспалась. Шизофрения, ага».

Но «галлюцинация» не исчезала. Искажение, похожее на прозрачный, пульсирующий студень, медленно поползло вдоль кромки поля. Оно было нечетким, едва уловимым, но совершенно реальным. И самое главное — оно было целенаправленным. Оно не просто дрожало на месте, а двигалось. И, как показалось Ольге, двигалось оно параллельно ей, как будто изучая.

Она инстинктивно сделала шаг назад. И тут же почувствовала, как у нее в ушах что-то щелкнуло. Не снаружи, а внутри, будто лопнул маленький пузырек. Давление, к которому она уже начала привыкать, внезапно усилилось в разы. Заложило уши, как в самолете, только без боли — просто ощущение, что голову засунули в аквариум, который вот-вот лопнет.

Она перевела дух, и ее взгляд упал на одинокий, засохший подсолнух, торчавший у края поля. Рыжий, безжизненный. Идиотская мысль.

«А что, если… спеть?»

Не кричать, не орать, а просто спеть. Тихо, вполголоса. Проверить, как отреагирует эта… штука. Вдохновленная научным подходом и все нарастающей истерикой, она набрала воздух в легкие и попыталась издать первую ноту своего старого хита.

Боль в горле была мгновенной и острой, как удар тонкого лезвия. Она не просто не смогла издать звук — ее голосовые связки будто схватила чья-то холодная рука и сжала. Она дернулась назад, кашлянула беззвучно, с трудом глотая воздух. Горло саднило, словно она пыталась проглотить битое стекло.

А прозрачная аномалия в поле в тот же миг замерла, а потом резко, почти агрессивно, дернулась в ее сторону. Стебли полыни под ней примялись, образовав четкую вмятину.

«Ой, — блестяще проанализировала ситуацию Ольга. — Кажется, я его разозлила».

Она отступила еще на несколько шагов, и давление в ушах тут же ослабло. Аномалия, проползя еще пару метров, медленно рассеялась, словно ее и не было.

Ольга стояла, потирая больное горло и пытаясь перевести дух. Теперь у нее не было никаких сомнений. Здесь действительно было что-то. И это что-то очень не любило, когда пытались издавать звуки. Особенно петь.

Она повернулась и почти бегом, стараясь не оглядываться, пошла назад к дому. Теперь у нее была цель, куда более конкретная, чем счет трещин на потолке. Старуха говорила про «записи». Записи тети Любы. Может, в них есть хоть какие-то ответы? Или хотя бы инструкция, как не лишиться голоса в этом богом забытом месте.

Вернувшись в избу, она первым делом залезла в самый темный и пыльный угол — в ту самую кладовку за печкой, куда в детстве боялась заглядывать. И не зря, как выяснилось. Пахло там мышами, пылью и временем.

И именно там, в старом картонном чемодане, обвязанном бечевкой, она нашла их. Целую стопку грампластинок, завернутых в желтую газету. А рядом — патефон. Древний, с огромной трубой-раструбом, похожий на странный цветок. Тети Любы.

Ольга вытащила чемодан в свет, чихнула с десяток раз, сметая пыль, и развязала веревку. Первая же пластинка, которую она увидела, не имела никакой нормальной обложки. На конверте из плотной бумаги было выведено корявым, но уверенным почерком: «Голосьба. Для М.».

«Молчальника»? — мелькнула у нее догадка.

Она посмотрела на патефон. Надо бы завести его. Сердце забилось чаще. Что, если она сейчас услышит голос тети? Нарушит эту тишину? И что скажет на это тот, кто в поле?

«Ну, — мысленно вздохнула она, принимая решение. — Риск — благородное дело. Тем более деваться уже некуда».

Патефон оказался на удивление простым механизмом, не то что её студия с кучей лампочек и проводов. Пружина завелась с глухим, но ощутимым щелчком — единственным реальным звуком за последние дни, который она почувствовала костяшками пальцев, а не ушами.

Дрожащей от возбуждения рукой она установила найденную в ящике стола запасную иглу, аккуратно поставила пластинку и опустила рычаг.