Не покинь меня

Глава 7

Она не знала, плакать ей или радоваться. С ужасом понимала, как деревенские отреагируют на её живот, будут осуждать, мыть кости и строить предположения. И вместе с тем, в ней жила великая радость, что под сердцем носит дитё от человека, которого любила всю свою жизнь, и что не проживет пустоцветом, будет и у неё продолжение.

К весне, как ни скрывала Анфиса, живот стал выпирать. Бабы сразу засудачили, спрашивали, не кололась ли солома, пока с милым миловалась, насмехались, тыкали пальцем. Пришлось бригадирше вновь вразумлять односельчанок.

Когда новость дошла до отца Анфисы, тот от ярости, казалось, потерял рассудок. Схватил нож, побежал Анфиску убивать. Перепугал насмерть ребятишек, которые оказались дома одни. Те, хотя уже и большие, в один голос плакали: «Мамку тебе не отдадим».

Вечером мать Анфисы тихонько постучала в окно. Принесла сахара. Велела Анфисе на глаза отцу пока не попадаться. Видано ли дело– в девках живот нагулять. Жалела дочку, спрашивала, когда ждать ребёночка и кто его отец.

Не могла Анфиса открыться даже матери. Переживала, когда отец слёг. По-прежнему работала.⠀

Бабы сменили насмешки на заботу. Мешки таскать не давали, пораньше отправляли домой. Анфиса каждый день просила Бога, чтобы побыстрее пришёл Иван. Мысль о нём помогала ей жить дальше.

Он пришёл ночью. Несмело стукнул в окно. Анфиса будто ждала только этого звука. Набросила на плечи шаль, выскочила на крыльцо.

Ночь скрыла изумление Ивана. Огромный живот Анфисы стал совсем неожиданным сюрпризом. Радость от этой новости и от встречи накрыла Ивана волной. Растерянный, он стоял на коленях, целовал Анфисин живот и не замечал своих слёз. Среди тысяч дорог испытаний и лишений, он, наконец-то, нашёл дорогу к счастью. К очень трудному своему счастью, выстраданному, готовому в любой момент обернуться несчастьем. Но сейчас, на крыльце родного дома, он благодарил Господа за всё.

Два предрассветных часа пролетели одной секундой. До вечера расставались будто на вечность.

Иван не мог сидеть спокойно в сарае. Новость будоражила, требовала решения. Иван ушёл в лес. Ходил там среди деревьев и думал, думал.

Иван больше всего на свете хотел быть с Анфисой, с сыновьями. Он готов был день и ночь работать в коллективном хозяйстве, только бы видеть, как растут Колька и Митька, чувствовать, как рядом с ним одним воздухом дышит Анфиса.

Он мало что про неё знал. Когда росли по-соседски, друг на друга внимания не обращали. Когда черемуха пьянила любовью, Иван кроме Марфы вообще ничего и никого не видел. Через сколько ухабов пришлось пройти, прежде чем его взор упал на Анфису. Она сделалась незаменимой, когда Марфы не стало. Сама впряглась везти этот неприподъёмный воз, не смотря на мольбы матери и категорические запреты отца.

Для самой же Анфисы было всё ясно и понятно: она любила Ивана и это всеобъемлющее чувство двигало всеми её поступками. Его дети стали ей родными. И в каждую секунду своей жизни она готова была разделить его долю.

Целый день Анфиса не ходила, летала. Хотя в её положении о полёте речи не шло. Огромный живот и отёки сковывали движения, отдавали болью. Анфиса радовалась, что Иван принял её состояние, будущего ребенка, воспринимал её и себя, как одно целое. Она не могла об этом сказать селянам открыто, прекратить в свой адрес пересуды и осуждения, но она знала, что теперь у неё есть Иван, и это было главным.

Анфиса торопила время, но день не хотел заканчиваться. Солнце долго висело на закате, окрашивая запад багровыми красками. Анфиса уже переделала все дела, а Колька с Митькой все никак не могли угомониться. Наконец все затихли.

Иван уже ждал за двором. Он целовал Анфису и не мог ею надышаться. Она пахла домом, нежностью, спокойствием. Тем, что Иван так любил, о чём мечтал и чего был лишен. Он ясно ощутил, что расстаться со всем этим у него уже больше нет сил. Вновь оставить сыновей и ребёнка, который скоро должен был появиться, он не мог и не хотел. Вся его природа, всё нутро требовало расправить крылья и закрыть ими этих дорогих, любимых, самых близких. Облегчить их долю, избавить от боли, и быть, всегда быть рядом.

– Нельзя, Ванечка, нельзя,– шептала Анфиса. – Погубишь и себя, и нас.

– Тогда пойдемте со мной. Уедем далеко. Деньги я заработал, и опять работать буду, – Иван искал любые пути быть вместе.

– Мне скоро рожать. Куда с дитём малым? – Анфиса старалась сохранять здравый смысл.

– Как же ты одна-то? – Беспокоился Иван.

– Я не одна. Коля с Митей во всём помогают, даже корову доить умеют. Мама тайком от отца приходит. Он сердился долго, ругался. А теперь маму спрашивает, как я, – рассказывала Анфиса.

Иван придвинул мешок:

– Я вам тут гостинцев принёс. И денег. – Он поднялся. Взял мешок. – Пойдём в дом.

Анфиса напряглась, прижалась к Ивану:

– Опасно.

– Пойдем. Хочу дома побыть.

Большая отцовская ладонь застыла над спящей головой сына. Ивану очень хотелось погладить мальчишку. Он убрал руку. Сидел в темноте. До боли в глазах вглядывался в спящие силуэты, прислушивался к ровному дыханию детей, трогал одеяло. Сколько раз в тяжёлые минуты, там, за тысячу вёрст, на заготовке леса, он мечтал об этой минуте, черпал в этой мечте силы, одёргивал себя, когда не было сил существовать дальше, напоминая, что есть для кого жить.

Сколько время прошло, он и сам не знал. Сидеть возле спящих сыновей готов был сколь угодно. Сзади подошла Анфиса: «Пора». Он обхватил ее руками, уткнулся в живот: «Не могу больше, останусь хоть на денёк». Анфиса гладила Ивана по волосам. Утренний свет позволял видеть его седину, сильную загорелую шею, плечи. Боже, как хотелось каждый день ощущать его силу, слышать его голос, быть рядом.

Иван не велел провожать. Быстро вышел, растворился в рассвете. Им нужно было прожить день, чтоб в темных сумерках встретиться вновь.

Иван опускал руки на живот Анфисы и чувствовал, как новая жизнь, толкаясь, напоминает о себе: готовьтесь, я скоро буду.