Не покинь меня

Глава 20

Гришка клянчил у дяди Севы мор для крыс. Тот отказывал, говорил, что яд не даст. Летом обычно его не использовали. Вот осенью да, раскладывали по тёмным углам, чтобы мыши и крысы не добрались до припасённых на зиму зерна, муки, овощей.

Сева, который до войны заведовал складом, и который был сродни Степаниде, раньше давал родственнице смертельное зелье для потравы грызунов. А тут прибежал её пацан, просит яда, говорит, что мамка просила. – Деревня под оккупацией. Зачем Степаниде яд? – думал Сева. – Но раз Гришку прислала, значит, очень нужен. Не зря же парнишка шёл целые сутки. На следующий день Сева расспрашивал Григория, как дела в деревне, не бесчинствуют ли немцы? Тот отвечал неохотно, говорил, что фрицы сидят спокойно.

– Потерпите ещё немного, наши уже совсем рядом, – успокаивал дядя Сева. Их большое село недавно освободили, люди вздохнули.

Дядя Сева уговаривал Гришу пожить у них, дождаться, когда из деревни выбьют немцев и тогда возвращаться. Тот вроде соглашался, но потом опять начинал говорить, что мамка ждёт отраву и надо идти. Две ночи ночевал Гришка у дядьки, на третий заспешил в дорогу.

Перед уходом Сева принес кулёк. Протянул парню: «Бери. Раз Степанида просила, значит, ей нужен». Кулёк завернули в тряпицу, завязали. Сева строго наказывал быть с содержимым очень осторожным. «Яд не только крыс убивает, но и людей тоже», – повторял он парню.

Через сутки Гриша незаметно возвратился на родные сушила. Днём наблюдал за происходящим. За его отсутствие ничего не изменилось. Мамка по-прежнему варила еду, два фрица ходили за ней по пятам. И всё же Степанида успела оставить для сына луковицу да кусок хлеба. Вышла во второй раз, их уже не было. Вздохнула с облегчением: видать Гришка появился, и всё пока было нормально.

Она была даже рада, что немцы педантично выполняют приказ, ходят за ней повсюду. Степанида старалась не выходить на улицу, и её стража тоже сидела дома. В остальное время в округе никого не было, и сын, и дочь могли чувствовать себя спокойней. Фрицы приходили обедать в одно и тоже время. Устраивались на улице. Наливали суп, доставали свои сухие пайки.

В ближайшую ночь Гришка решил осуществить свой план. Он видел, как воду для приготовления еды немцы носят накануне вечером. Ведра оставляют в сенцах. Крылец запирался, а вот со стороны двора в сенки доступ был. Ночью Гришка беспрепятственно оказался у воды. Аккуратно разделил содержимое ядовитого кулька по чистым ведрам. Именно эта вода шла в чугуны для еды. За мамку он не переживал: ей ни есть, ни пить из этой посуды не разрешалось. За отравленных фрицев ей тоже ничего быть не должно, ведь она всегда под контролем и понятно, что при всём желании навредить она не могла. Сам Гришка предусмотрительно переселился в стог сена, что стоял в поле за домом.

Парень ненавидел немцев лютой ненавистью. Он бы с большим желанием ушёл на фронт бить врага, но в военкомате его развернули, сказали, что годиков для фронта ему маловато. Даже Лизка, сестра, и та спасала раненого лётчика. А ему приходилось сидеть возле мамкиной юбки, работать в поле вместо мужика и ждать, когда батя придёт с Победой.

В тот день немцы торопились. Степанида видела, как они поели и вопреки обычаю посидеть и поиграть на губной гармошке, собрались и ушли. Двое из её конвоя тоже были напряжены, громко окрикивали. Стоило ей повернуться к ним спиной или задержаться по нужде, как они начинали кричать и замахиваться прикладом. К вечеру Степанида с трудом держалась на ногах, а потом и вовсе свалилась.

Утром дом содрогался от громкого стука в дверь и окна. Немцы держали автоматы наготове и ругались. Степанида не понимала, что происходит, но чувствовала, что что-то случилось. Она поднялась, голова кружилась, ноги дрожали. Немец прикладом сшиб её с ног.

– Партизан! Где прятать партизан? – кричал он.

Немцы выволокли женщину на улицу, стали пинать сапогами. Рубашка покрылась кровяными пятнами. Степанида ничего не понимала, голова гудела, удары отдавали болью.

– Говори, где партизан! – Степаниду продолжали терзать и бить.

Она потеряла сознание. Ведро холодной воды привело её в чувство.

– Говори, где ты брать яд, – допрос продолжился.

Тело пронизывала одна большая острая боль. Степанида могла только мычать. И тут, в этом аду, Серафима услышала родной голос. Её Гриша спешил к месту казни закрыть мать собой:

– Не трогайте! Не трогайте ее! Она не виновата! Это я положил яд!

– Сынок, – простонала Серафима.

Гриша наклонился к матери, его тут же сшибли прикладом.

Где-то рядом, в поле за домом, разорвался снаряд. Потом ещё один и ещё. Немец дал команду, фрицы бросились к своим. От автоматной очереди Гришка, раскинув руки, рухнул на землю. Фриц спешно плескал бензин в избе, сенцах, во дворе. От зажженной спички огонь взметнулся к небу. Серафима, собрав все силы в кулак, на четвереньках поползла к мазанке, в которой находилась дочка и раненый. Она пыталась оттащить солому и звала Лизу.

Лизка вылезла наружу. Всё кругом полыхало. Она увидала мамку, всю окровавленную и чуть живую. Откуда в тот момент у этой девочки взялись силы, она и сама не знает. Она пыталась вытащить Николая. У неё получилось волоком оттащить его в безопасное место. Сюда же переправила и Степаниду. Та постоянно шептала имя сына.

– Где, где Гришка?– пыталась докричаться до матери Лиза.

– Убили, – выдохнула та.

По всей деревне в небо поднимались клубы дыма. Немцы поджигали дома и спешно отходили от наступающих советских солдат.

Чуть поодаль шёл бой. Постепенно взрывы снарядов удалялись всё дальше и дальше. И только причитания женщин, чьи избы лизал огонь, сливались в один жуткий плач.

– Товарищ капитан, здесь люди,– донеслась до Лизы русская речь.

Она не сразу поняла, что это говорили о них. Шоковое состояние не позволяло оценивать происходящее адекватно.

Головёшки тлели всю ночь. К утру приехала машина. Николая погрузили и повезли в медсанбат. Степанида чуть дышала, но ехать в госпиталь наотрез отказалась. Попросила солдатиков помочь похоронить сына. В последний путь парня провожала сестра, мать идти не могла.