Не повтори

Глава 3

Саша

Сообщение было от бабушкиной сестры — бабы Шуры. По паспорту она, конечно, Александра, как и я. Но своё имя она почему-то терпеть не может. Всегда поджимает губы и говорит: «Зови меня Шурой». И точка.

Своих детей у неё так и не было. Почему — я не спрашивала. Да и с бабушкой, сколько себя помню, они почти не общались. Так… открытка на Новый год, телеграмма на день рождения — и всё. До болезни. Что у них там случилось в прошлом — я так и не узнала. Они об этом молчали, и казалось, между ними давно выросла стена.

Но стоило бабушке Ларисе заболеть — баба Шура позвонила сама. Сначала просто «узнать». «Ну что там у тебя?..» А потом уже прямо сказала, что приедет. Я тогда, если честно, была против. Даже думала сторожить у подъезда — и если что, развернуть обратно потому что бабушка и так еле держалась —эти больницы, капельницы, уколы… Ещё и старая обида сверху — зачем?

Но баба Шура меня тогда успокоила. Дождалась, пока бабушка вышла на кухню за водой, и сказала тихо: «Не для ссор еду. Пусть хоть под конец между нами мир будет».

И правда — этот её приезд пошёл бабушке на пользу.

Хотя сначала эта баба Шура мне совсем не понравилась. Сидит у нас на кухне — короткая стрижка, губы подкрашены, вся такая ухоженная, молодящаяся, подтянутая. Выглядела так, будто ей чуть ли не столько же лет, сколько моей маме. А напротив — моя ба: худенькая, в платочке, глаза выцветшие, руки тонкие, все в синяках и следах от капельниц на сгибах локтей и кистях. Сложила их на коленях и сидит тихо, будто боится лишний раз слово сказать.

Они переглядывались, молчали больше, чем говорили. Видимо ждали когда я уйду в кино, чтобы поговорить по душам. Так и вышло: под вечер я уехала с подружками в кино.

А перед этим не удержалась:

— Баба Шура, вы так молодо выглядите!

Она хмыкнула, уголком губ усмехнулась криво:

— Так детей-то нет. Кто меня состарит?

И так странно, что услышав это, бабушка голову опустила, будто ей отчего-то вдруг стало стыдно. Меня так это зацепило — думаю: приехала, ещё и укорять вздумала!

Но когда я вернулась, всё было по-другому. Ба усталая, глаза красные — видно, плакала. Но в лице что-то светлое появилось. Будто тяжесть с её плеч сняли. На прощание они обнялись — крепко, по-настоящему. Не как чужие, что десятилетиями молчали, а как родные, у которых всё, что нужно, наконец-то сказано.

Я слышала, как бабушка тихо просила бабу Шуру: «Пригляди за Сашкой, если что...»
Та кивнула — и посмотрела на меня. Я тогда взгляд отвела. Подумала: ну и зачем мне она? У меня бабушка Лариса есть. А эта Шура — чужая. Я её и не знаю вовсе.

Конечно, мы всё равно обменялись телефонами «на всякий случай». После похорон бабы Ларисы я видела Шуру ещё раз. Она стояла в стороне, чёрная косынка, руки в карманах — вроде держится, но по глазам видно: и ей тяжело.

После похорон она не пропала совсем. Мы не болтали каждый день, но я добавила её в семейный чат, и она иногда писала. Просто: «Как ты?», спрашивала, как учёба. Иногда присылала какой-нибудь рецепт — пирог с ревенем, к примеру. Ну и где я ей в городе этот ревень найду, скажите на милость? Но всё равно было тепло. Она никогда не лезла с советами и нравоучениями — просто была. Как запасная ниточка, которую бабушка наматывала на пуговицу: может, и не понадобится — но так спокойнее.

И вот теперь — сообщение с фото.

На экране мигнуло: «Саш, смотри, кто у меня тут объявился.»

На фото — старый сарай. Доски, между ними щели, в углу — облупленный деревянный сундук, рядом старая эмалированная миска со сбитыми краями. А возле миски… Я вгляделась — и не поверила глазам. Там сидел ёж. Настоящий — чёрный, чуть блестящий нос торчит из колючек, глазки — круглые бусинки. Рядом валяется обкусанная половинка яблока.

Баба Шура приписала: «Живёт тут. Каждую ночь шуршит. Ты ж зверушек любила рисовать — вот тебе натура. Приезжай на лето.»

Я зависла, глядя в экран — и вдруг запахло летом, сухими досками, пылью, яблоками, которые мы когда-то с бабушкой Ларисой раскладывали на газетах на её балконе — чтобы сушились на солнце. Запахло тем летом, когда я ещё маленькая нашла под кустами в парке за домом ежа. Самого настоящего — колючего, круглого, как шарик.

Я тогда целый день ходила за бабушкой хвостом, умоляя:

«Ба, ну давай молока вынесем! Он же голодный!»

Она только смеялась:

«Зверь-то дикий, Сашунь, его как кота не приучишь...»

Но всё равно ставила со мной блюдце под старую скамейку, и сама сидела рядом — терпеливо, тихо. Ждала со мной этого шороха в траве, осторожного фырканья и маленького стука о миску.

И вот теперь — снова. Другой ёж. Другая миска. Но внутри откликнулось всё то же — тихое, щемящее чувство.

Я выдохнула, будто выныривая из сна. И всё. Вечеринка, узкая юбка, фальшивые улыбки и пустые разговоры вокруг — всё сразу стало неважным, рассыпалось, как шелуха.

Я отошла якобы в туалет — и с дрожью в пальцах быстро набрала: «Приеду. Жди.»

Тут же посыпались уведомления от родителей — «Ты куда собралась?», «Саша, что случилось?», «Саша, а Вадим знает?!»— но я их даже не открыла, потому что знала точно: я поеду.

Теперь оставалось лишь одно — сказать это Вадиму. Я набрала полную грудь воздуха — и шагнула обратно в зал.