Не расстраивайтесь, княжна

Глава 2

В столовой было тихо и пусто. Мартовское солнце тускло светило сквозь толстые стекла окон, еще не припекая, но уже слабо грея; грачи весело разговаривали за воротами институтского парка, и все вспоминали, что совсем скоро их уже выпустят на прогулки по сухой траве и земли, появятся ягоды, и дышать станет совсем-совсем легко. Так они думали всегда, когда постепенно наступала весна, радовали первому зною и долгим вечерам, словом, всему, что сопровождало уход зимы, и по чему так долго тосковали ноябрьскими вечерами. Однако сейчас в столовой не было слышно ни смеха, ни жужжания, всегда перелетавшего со стола к столу, которое даже классные дамы не могли заглушить, не было удивленных воскликов и монотонного мычания тех, кто старался зазубрить невыученный текст. Даже пепиньерка не кричала изо всех сил: «Les filles, parlez français!» («Девушки, говорите на французском!») Нет, теперь тут была тишина, и только четверо девушек сидели за длинными и узкими скамьями, лениво водя ложками по тарелкам, ожидая конца завтрака.

Таково было наказание мадам Наке. Она со спокойным бешенством встретила Тоцкую, даже слова не сказала на ее объявление о дозволении принять родных и подать завтрак. Она только хищно нахмурилась, передернула сухими платьями и быстро-быстро засеменила по коридору вниз. Она снова заготовила какую-то пакость — в этом сомневаться не приходилось, но вот, что именно, девушки узнали, только когда все понеслись по лестнице вниз, а им приказали сесть на свои места и ждать ровно сорок минут, пока не закончится время для завтрака. Месть была пустая и бессмысленная, впрочем, как и все преподавание мадам Наке. Подобная выходка как-то дошла до ушей Лиды, хотя Вера ничего и сказать не успела, и Маман раздраженно приказала всем выпускным сделать реверанс почтенным гостям и выйти к своим родным, но тут уже взыграло то, чего так боялись все. Их было четверо — самых принципиальных, самых справедливых, а от того в чем-то особенно жестоких, девочек. Чиркова, Чикунина, Запольская и Тоцкая — они остались сидеть на своих местах, выжидающе смотря на то, как драгоценные минуту постепенно уходили от долгожданного свидания. Вера была готова сорваться с места в любую минуту; она слышала знакомые голоса родителей, могла поклясться, что где-то неподалеку прогрохотал смех Льва, и ему вторил веселый голос Владимира Алексеевича, но ноги ее были приклеены к стулу, и она сидела, тупо смотря на огромные часы в углу столовой, гадая, увидит ли она хоть кого-то сегодня, кроме сестры. Были здесь они только одни вчетвером — все остальные бросили завтрак, услышав радостную новость. Маман даже чуть не свалили с ног, что в обычное время посчитали бы за дерзость, и всем приказали бы стоять без передника на обеде, однако сердце княгини было растрогано любовью «своих маленьких мартышек», и всем досталось лишь укоризненный взгляд и приказ на французском немедленно взять себя в руки и вести себя ровно так, как подобает девицам приличного воспитания.

— Разве ты не понимаешь, Верочка, — горячо шептала Краснушка, болтая ложкой в овсянке. — Нас ведь купили, обыкновенным образом купили!

— Думай, что говоришь, Запольская! — одернула ее Чиркова; ее тоже ждали родственники — она долго уже находилась на попечении дяди и тети, однако любила их как родителей. — Вера поручилась за тебя своей репутацией, как ты можешь так только рассуждать?!

— Вот именно! — взвилась рыжая голова. — Вот именно! Они же знают, как руки выкрутить!

— Тише, — одернула подругу Вера; около дверей показалась мрачная фигура Наке, и девушки спустили передники пониже и положили руки на колени. — Тише, прошу тебя.

Болтать стоило тише — за дверями столовой то и дело проходили важные генералы под руку с Маман, мелькали попечительницы института, а мадам Наке как только могла старалась скрыть «ужасную четверку» от недреманного ока Маман. Классная дама, должно быть, и сама уже пожалела о своем поступке, как обычно девочки подловили ее и приготовили одну из своих ловушек, а княгиня и так была совсем не в настроении, и ужасно было подумать, какой скандал бы случился, увидь кто-то из попечителей четырех девушек в зеленых камлотовых платьях в столовой, когда время завтрака давным-давно закончилось.

— Как же так можно, — не унималась Маша. — Они ведь прекрасно знают, что теперь мы все будем опасаться за Веру и придется молчать! А я не смолчу, это же несправедливо!

— Вот и глупо, — беззлобно ответила Чикунина. — Веру из-за тебя накажут, где же тут справедливость?

— Но это нечестно! Накешка теперь будет из нас веревки вить, а мы и знай, что помалкивай.

— Ты будешь удивлена, Запольская, — встряла в разговор ниоткуда взявшаяся Ладомирская; она все никак не могла разгладить свой щегольский бант на переднике. — Но таковы правила, которым обязаны следовать все воспитанницы института благородных кровей. Впрочем, — презрительная гримаска несколько испортила вид фарфоровой куклы, и теперь казалось, будто по ее лицу прошла трещина. — Тебе ли об этом знать!

— Пожалуй, и мне об этом тоже не приходится знать, — встала из-за стола Вера; досада неспеша превращалась в раздражение, а то могло перейти в гнев; Вера помнила, какими яркими были вспышки ярости у отца, а ведь она пошла характером в него. — А потому не смею задерживать столь благородную особу рядом с нами.

— Comment ça s'est passé et stupide. («Как это пошло и глупо.») — жеманно протянула Ладомирская, а потом мечтательно улыбнулась чему-то своему. — Сергей Михайлович, вероятно, будет очень сильно сожалеть о несдержанности своей невестки. — Вера дернулась так, словно ее ударили хлыстом. — И неужели не могли Владимиру Алексеевичу подобрать партию лучше?

— Не себя ли ты, голубушка, имеешь в виду? — в лицо ей рассмеялась Краснушка. — Уж тебе ли говорить про это!

— Мой отец — генерал Его Величества, — надменно вытянулась Ладомирская. — Его происхождение широко известно, он ведет род от самого Джаваха, — но договорить она не успела.

Много чего мог стерпеть граф Дмитрий Алексеевич Тоцкий, но чего не выносил, так барских замашек и высокомерного тона, и детей своих, и внуков, и племянников, пусть и самых дальних, воспитывал в любви к делу и уважении к труду. Все они были от сохи и от земли; одно время их предки к барскому дому подойти боялись, а то, что вольную первому Тоцкому дали в восемнадцатом веке, так то только его заслуга в этом и была — его крови и его пота. Анну Михайловну, пожалуй, поначалу смущал решительный тон своего супруга, однако в его слова она искренне верила, да и ее отец с радостью поддерживал своего названного сына — Михаил Андреевич и сам света не любил, не терпел его пошлости, а потому ни минуты не сомневался, когда за его дочь посватался самарский купец — молодой человек, серьезный и добрый. Так оно и повелось, что дети воспитывались в строгости купеческих правил, а титулу не верили — на балах не появлялись до шестнадцати лет, в платья одевались самые простые, но приличные, однако все, что касалось образования — о, тут граф был неумолим: детей нужно было учить, помогать познавать то, чего они еще не знали, а потому гувернанток и воспитателей дом был всегда полон. Он был счастлив смотреть за тем, как Вера и Ольга в три года уже разбирали азбуку и читали по складам, ведь сам он эту науку одолел только к двадцати.