Не расстраивайтесь, княжна

Глава 3

— А потом дядя сказал, что мы переедем на Морскую, и я уже там буду хозяйкой в своем доме, все будет по-моему… Правда, и тут, у дяди, я совсем, как хозяйка, он мне все-все доверяет. У меня и ключи от всех шкафов, и за работой всех я сама слежу, все-все делаю.

— Так разве ты не устаешь?

— Нет, Верочка, я сама этого хочу, мне так легче отвлекаться от всех мыслей. Они у меня бродят туда-сюда, иногда спасу от них никакого нет… А дядюшка будто все и без слов понимает. Иногда, представь себе, сяду у окна и смотрю на набережную, и такая тоска берет, что ужас просто. Это еще особенно, когда Сергей Михайлович в Министерство уезжает, а Владимир все в конюшни уходит. Так я одна дома и остаюсь. Тоска ужасная — платьев — ворох, а что делать с ними не знаю, по дому хожу, а прислуга все говорит: «Вам, барышня, ручки марать не надо». Я, правда, понимаю, почему они так говорят — один раз я вздумала варенье варить, так Пелагея всю кухню неделю терла, представляешь, Верочка!

Хоть в саду еще и холодало по вечерам, и от деревьев показывались страшные, крючковатые тени на земле, все-таки марево лета уже чувствовалось в каждом утре, а по вечерам солнце садилось только к восьми вечера. Вера любила в такие часы сидеть на высоком подоконнике в спальне, когда все галдели в классах, разбирали посылки из дома — теперь их с каждым днем становилось все больше и больше, ведь близился выпуск, и каждый день бедный Федор бегал из швейцарской до классов с тюками и богатыми коробками, от которых пахло французской водой. И всюду были шелк, бархат, отрезные ленты, легкие, почти ничего не весившие, туфли, и все, разумеется, было не по размеру, недостаточно дорого отделано, не так изящно украшено, как того хотелось. Ася Федорова, к примеру, уже которую неделю отсылала письма родным, в которых подробно указывала, что платье ей готовое нужно непременно из ателье Иды Арден, а другим девочкам горделиво рассказывала, сколько перьев будет у нее прикреплено к шлейфу. Однако классные дамы подобного роскошества не любили, а потому и наказывали Федорову который день лишением завтрака и строгим выговором — ведь институткам никак нельзя было думать о внешней красоте, лишь о красоте души, да и выпускные туалеты принято было шить самим.

— Ты в следующий раз не так много газа прибавляй, оно и тише будет вариться, вот и все.

— А что же, если пенок будет меньше? Я ведь страсть как пенки люблю, такие вкусные!

— Не будет, не переживай, даже вкуснее станут.

Вера во всем этом участия не принимала. Платье у нее пылилось, переложенное бумагой в сундуке — сшила она его еще год назад, и как бы не любила она модные туалеты и ателье — в них всегда пахло чем-то интересным, веселым — розовой водой, английской карамелью и мелом, — та же тоска, что и у Кати мучала ее уже которую неделю. Тоска была сладкой, щемящей и волнительной. Она часто любила сидеть на этом подоконнике весной; принюхиваться к каждому аромату, смотреть на то, как снег уходит, неизбежно принося за собой весну с цветами, с солнцем, с куда более шумными вечерами, чем зимой — теперь снег уже не прятал за собой голоса извозчиков, паровых машин, смех дам и густых баритонов мужчин. Весь внешний мир неумолимо проникал в Павловский, увлекая за собой все страхи и опасения классных дам, отчего и запрещали они воспитанницам, которые жили в Северном крыле, сидеть у открытых окон. А Вера ничего не любила в институте больше этого, и каждый вечер в рекреации выскальзывала из классов и поднималась в спальню. Иногда она говорила, что у нее болит голова, иногда ее не спрашивали, но так или иначе она попадала в дортуар, открывала окно и садилась этак на четверть часа или же на пять минут — сколько ей давали, и вдыхала, вдыхала.

— Как же я буду без тебя, Верочка?

— Что значит «без тебя», Катя? После моего замужества ничего не поменяется, наоборот, еще веселее будет! Ты к нам совсем сможешь уехать, если захочешь, конечно.

— Дай-то Бог… Правда, дядю я не оставлю с этой жабой!

Иногда к ней присаживалась и Катя, и тогда они вместе смотрели на солнце, разворачивали тихо сладости, которыми каждый день ее снабжала Лидия Дмитриевна, и о чем-то тихо говорили, чем-то делились. К Кате Вера была привязана как к своей сестре, впрочем, она и была ее сестрой по всей душевной привязанности. На год младше, однако рано повзрослевшая без ласки матери и отца, Катя росла застенчивой, пугливой и очень трепетной. Только благодаря отеческой ласке Сергея Михайловича и радушию Тоцких она оттаивала и смеялась. Одно время ее даже хотели выдать за Льва Дмитриевича, да и сам Левушка, хоть и не был влюблен в Катю, однако любивший ее как сестру, не возражал против этого союза, однако в дело вмешались чувства, и оказалось, что Екатерина Алексеевна уже как год была влюблена в корнета армии Лихарева — тоже застенчивого, доброго молодого человека, хорошего друга Льва, за что и получил его собственное шутливое разрешение на брак. Катя любила Веру ужасно, была привязана к ней больше всех из всей семьи, и любая мысль о расставании в стенах института одно время вызывала столько слез, что даже классные дамы не справлялись с суровыми выговорами. Одно лишь спасение было — обязательство весь ее, Катеньки, выпускной класс следить за Леной, которое она серьезно приняла и клятвенно пообещала выполнить.

— Так что же, — Вера выглянула в окно и чуть пошатнулась.

— Что ты, убьешься!

— Не волнуйся так, я крепко держусь. Так что же, — помолчав, снова спросила Вера. — Сергей Михайлович и в самом деле жениться на ней решил?

— Ох, и не спрашивай, — горестно махнула рукой Катя и надулась. — Я совсем этого не понимаю и не представляю, как же так может быть!

— А сам Сергей Михайлович разве тебе ничего об этом не рассказывал? — уклончиво спросила Вера; на западной стороне Петербурга небо стало совсем по-летнему малиновым, значит, завтрашний день должен был быть жарким. — Может быть, он влюблен в нее?

— Что ты, — махнула рукой Катенька и скорчила гримасу. — Дядюшка кроме Дарьи Ивановны и не любил никого, он до сих пор ее портрет за сюртуком носит.