Не расстраивайтесь, княжна

Глава 4

«Лида! Я пишу это письмо именно тебе, потому что знаю, иначе оно до семьи никак не сможет дойти. Вероятно, я должна была написать Вере и объясниться перед ней, но знаю, что это будет только лишняя трата бумаги и чернил, потому что она все равно не в силах понять меня. Впрочем, ты тоже не в силах, да вряд ли вообще кто-то из твоего и родительского окружения сможет понять мой и Владимира поступок, однако мне это и не нужно. Мне хватает и того, что Владимир понимает меня, что он дает мне силы, что он любит меня. Да-да, вы все не ослышались (я пишу «вы все», так как отлично отдаю себе отчет в том, что в твоих руках это письмо надолго не задержится, скорее всего, ты уже сейчас читаешь его вслух, и все говорят, какая я гадкая и нехорошая сестра), это именно так и есть — Владимир любит меня, а я люблю его. Это чувство между нами зародилось уже очень давно, и как бы нас не сдерживала любовь к Вере, мы ничего не могли с этим поделать, это выше нас. В какой-то степени мне даже жаль, что вы нас не понимаете, и я не способна донести до вас, какими счастливыми мы стали теперь, когда больше уже нечего скрывать, когда все раскрыто, и незачем прятаться, краснеть и стыдиться того, что теперь нас связывает. Разумеется, мне очень грустно понимать, какую боль мы причинили Вере своим поступком, но еще было бы хуже, если Владимир обманул ее в своих чувствах и женился на ней, не любя ее по-настоящему. Да и потом Вера столько раз говорила о том, что ее волнует только его счастье, что наконец пришло время доказать это на действии. Владимир счастлив, по-настоящему счастлив, только со мной — вот та грустная правда, с которой ей все равно пришлось бы столкнуться. Я знаю, что в вашей семье я не найду утешения и поддержки, знаю, что и Катя, и Сергей Михайлович не одобрят моего поступка, однако не стану скрывать — все это меня мало волнует. Разумеется, если бы я почувствовала в Вере готовность к открытию, к тому, что она отбросила все предрассудки и приняла бы наши чувства и решилась на то, чтобы быть третьей в этом союзе, тогда я, конечно, ни на минуту не задумываясь, предложила поехать с нами. Но Вера слишком старомодна, слишком холодна, я до сих пор не могу не вспоминать без стыда, как в «Собаке» она сидела с таким холодным выражением лица, с таким отсутствующим, что на нее смотрели все. Нет, если хотите, Вера слишком хороша для Владимира, а он слишком порочен для нее, поэтому она и должна отпустить нас с ним. Так я заканчиваю наше письмо, наше, потому что Володя сидит рядом и смотрит на все, что я пишу, и пусть, пожалуйста, Вера не ищет причин и объяснений поступков Владимира так же, как и не ищет его прощального письма — причина здесь одна: он любит меня, а письма нет, потому что на этом настояла я, мне кажется, это слишком жестоко — заставлять еще и его писать о своей нелюбви к Вере. Что же, теперь я действительно прощаюсь с вами. Насколько — я не могу сказать, однако уверена, что мы еще вернемся в Петербург, в той глуши, что мы сейчас, нам, чувствуется, скоро наскучит. Но пока что мы там, где желаем быть. Прощайте! Лида, поцелуй от меня злючку-Леночку!»

— Ну и что же ты на это мне скажешь, Сергей Михайлович, — пробасил Михаил Андреевич, складывая письмо. За стеклянными очками не было видно его глаз, но было и к лучшему — грозное выражение лица этого врача пугало даже душманов, что уж говорить о свете. — Хороша внучка, правда? Удружила так удружила.

— Думаете, я мог это слушать? — хмуро посмотрел на него князь. — Увы, мне нечего сказать. Я виноват перед вами и перед Верой Дмитриевной, в особенности, перед Верой Дмитриевной, но мне нечего сказать.

— А мне есть, — прокряхтел дедушка и выпрямился в кресле. — Трепку бы Ольге задать хорошую, да посильнее. Может быть, тогда бы она поумнела.

— Трепка — это дикость, — поморщился князь. — Однако мне стоило бы за такое вызвать Владимира на дуэль.

— Да, князь, — саркастически протянул Михаил Андреевич и хлопнул его по плечу. — Драться на смерть с племянником куда просвещеннее.

Оба собеседника мрачно улыбнулись друг другу, но больше ничего не сказали. Дом Тоцких молчал, как этого не было уже давно, и тишина эта была страшной, пугающей. Письмо Ольги пришло в тот же день, как она уехала. Лида нашла его на туалетном столе, когда ворвалась в комнату сестры, будто думая, что все это только глупая шутка, и на деле сестра спряталась под кроватью, дурача всех. Но Ольги в комнате не было, как не было и ее вещей, украшений и пары золотых рамочек, которые барон фон Ветберг подарил своей очаровательной свояченице. Комната пустовала, и только запах одеколона из сирени был разлит по комнате. Тогда-то Лида и обнаружила письмо, одиноко лежавшее на столе. Читала она его в той же комнате Ольги, потому что в одиночестве ей недолго пришлось находиться — туда же поднялась вся семья Тоцких, и только Вера стояла на пороге — белая, будто бы одеревеневшая, — так и не зайдя в спальню сестры. Иногда голос Лиды прерывался от гнева, иногда дрожал от слез, но письмо она прочитала все, и только тогда ослабла крепкая хватка матери — графиня Тоцкая вдруг как-то по-детски всхлипнула, вздрогнула, а потом лишилась чувств.

Это были тяжелые четыре дня для Тоцких, когда глава семьи ходила по дому, словно тень, графиня лежала в глубоком обмороке в своей спальне, а Лида судорожно писала письмо дедушке и старалась всеми своими силами ускорить его приезд домой. Держалась ровно, как бы это не было странно, а, порой, даже и жутко, только Вера. Тихая, не говорившая ни слова, странно спокойная, она ходила по всему дому, отдавала приказания прислуге и сидела рядом с Анной Михайловной, которая, как только приходила в себя, сразу начинала негромко плакать. Вере следовало вернуться в институт еще в понедельник, однако Лида и Дмитрий Алексеевич в один голос заявили, что ее даже не выпустят из дома, и тогда Вера просто кивнула и попросила Федора отослать Маман записку от графа, где говорилось, что его дочь немного больна и не может приехать. Вера будто бы и не понимала всего случившегося, она вела себя так невозмутимо и естественно, что Лида одно время даже начала думать — не тронулась ли умом она от горя, — но эти идеи быстро рассеялись, стоило баронессе увидеть гримасу боли, когда Верочке на руки попался платок Ольги. Та вздрогнула так же, как и графиня, и Лида подумала, что и сестра тоже упадет в обморок, но Вера только отбросила платок, будто тот был каким-то мусором, и резко отвернулась в сторону.