Не расстраивайтесь, княжна

Глава 5

«Дорогая Лида! Письмо я твое получила вместе с конфетами и жареной курицей. Мадам Наке раскричалась поначалу, но потом вдруг почему-то утихла и презрительно поджала губы. Помещицей — так теперь меня зовут за глаза, да, впрочем, и в глаза иногда тоже. Меня это, правда, нисколько не смущает, напротив, веселит, ведь я, в сущности, никогда графской дочерью быть и не хотела. А курица твоя пришлась очень кстати, потому как хоть теперь мы и выпускные, однако кормят нас хуже прежнего, вчера дали такую пересоленую уху, что есть ее было невозможно. Младшие и средние, разумеется, подсмеиваются над нами, называют «вельможами» и говорят, что мы привыкли все крабов и лангустов есть, но ведь им даже и не объяснить, сколько солонины и сухомятки мы за все это время наелись. Катя особенно страдает из-за нашего выпуска и постоянно говорит о том, как сама хотела бы выпускаться вместе с нами. Я чувствую вину за то, что, дружив с этой милой девочкой я так и не смогла ее сблизить с кем-то из ее класса, ведь это жестоко по отношению к ней, теперь ее будет навещать только Сергей Михайлович и я, если меня пустят в эти стены обратно, разумеется, в чем я сомневаюсь. Платье твое мне очень понравилось, однако я так и не поняла твоего решения и почему ты переменилась вдруг и настаиваешь на моем собственном. Не спорю, мне в нем гораздо приятнее, однако в сравнение с творением мадам Бризак оно, конечно же, не идет. Все же я просила бы тебя объяснить, почему ты решила именно так, однако если ты этого не захочешь, что ж, пожалуйста, я надену свое. Экзамены прошли хорошо; первым мы сдавали Закон Божий, по нему не провалился никто, да и ведь стыдно провалиться, так хорошо к нам всегда относятся. Теперь пришла пора французскому, после него пойдет история и алгебра, и вот последней, Лида, я страшно боюсь, мне все кажется, что я обязательно что-то не так просчитаю или по своей невнимательности вместо цифры «восемь» напишу цифру «шесть», и ведь из-за этого весь балл снизится, а я пока что в классе иду первой по всем предметам. Лена тоже сдает экзамены, я с ней особенно усердно готовлюсь к диктовке, мы теперь так со всеми младшими занимаемся — берем каждая по две или три девочки из седьмых или шестых классов, а то и из пятого, и занимаемся грамматикой, чистописанием, арифметикой, всем-всем. У Лены все хорошо, одна напасть — как только все напишет, раз, перо с размаху на лист, и, вот, уже клякса на пол-листа. Стараюсь ее приучать к чистоте и опрятности, но она пока что от меня отмахивается и ворчит. Но ничего, ты меня тоже долго этому учила, я помню. Как мама? Как отец? Как Лев? Родители хоть иногда мне пишут, правда, письмами это с трудом можно назвать — так, короткие записки, и мне все кажется, что они меня не хотя волновать и не говорят всего, что думают, но и на том им спасибо, а ведь Лев и вовсе меня забыл. Где он хотя бы? Приедет ли он к выпуску, ведь его уже раз пять хотели ангажировать на польку и вальс, а я все отмахиваюсь и говорю, что он танцевать не любит. Пусть напишет мне сам, иначе напишу ему я, и весь его полк будет разбирать надушенное письмо в розовом конверте, перевязанным золотыми ленточками и его именем, выписанным вензелями: «Левушке». Я свое обещание сдержу, пусть так и знает. Что еще говорят в свете? Что за новости? Мы ведь в эти дни еще несвободнее, за нами следят пуще прежнего, мы совсем ничего не знаем. Что говорят о свадьбах, кто женится, кто выходит замуж? Мне это очень интересно, правда. У нас сейчас только о свадьбах и говорят, вот, Ладомирская только об этом и лопочет, все про своего жениха, про дом на Морской, даже противно становится. Получается, Сергей Михайлович и правда на ней женится, что даже странно, я не думала, что у него такой… Такой вкус. Впрочем, это не мое дело, мы в последнее время даже и не общаемся, что, правда, было ожидаемо, я так и знала, что Лиза просто этого не оставит, однако все равно признаюсь, что мне неприятно — он пошел на поводу ее слов и домыслов, и все наше общение вдруг так пропало… Очень неприятно. Но ему ты это, пожалуйста, не говори, я не хочу, чтобы он знал, будто мне неприятно. Да и неприятно мне вовсе, Лида! Мне все равно. Жаль только Катюшу, жить с такой ma tante — то еще удовольствие. Надо будет ее забрать к нам на первое время, родители будут только рады, я уверена в этом. На этом я с тобой прощаюсь, но совсем ненадолго. Скоро уже придет конец этой поре заточения, писем, и мы с тобой увидимся запросто. До свидания, родная, передавай мой «привет» всем и передай родителям, что я целую их сто раз.»

Вера вздохнула и отложила письмо в сторону. Оно получилось куда больше, чем она думала. В эти часы все в саду готовились к французскому, а она сидела в пустом классе, и никто ее не трогал, думая, что и она усердно выписывала все склонения и окончания в дательном падеже. Нет, не до склонений и экзаменов теперь ей было дело. Она потянулась и рывком встала из-за стола; теперь, когда выпуск становился все ближе и ближе, учиться Вере становилось труднее. Странно было сидеть за книгами и зубрит ненавистную грамматику, когда за окном все цвело, зеленело, и сирень спускалась на широкие подоконники. Если бы она могла выбирать, она бы на всю жизнь осталась жить в институтском саду. Вере там было хоро; часто, подстелив передник, она лежала на траве, под кустами шиповника и представляла себе, будто не в городе она, а в поместье, далеко от Петербурга, от всех языков и сплетен. В такие минуты корсет ей становился особенно тесным, и она снова грустно вздыхала, думая, как хорошо было Марусе, которая уезжала подальше, в отцовскую губернию. В деревне жить, варить варенье, пироги печь, дышать воздухом, выходить в поле и бросаться, раскинув руки, в это глубокое, желтое море цветов, травы, дышать свободно, легко. Но потом голос разума брад над ней верх, и Вера вспоминала, что ей, в сущности, повезло больше, чем кому-либо, что семья ее жила в достатке, замуж выдавать за первого приличного человека, только чтобы скрыть недавний случай, не стремилась и в целом давала ей столько свободы, что даже было неприлично. Было бы стыдно посрамить в таком случае их имя, опозорить всю семью своими плохими баллами, и Вера вставала, отряхивая многострадальный передник, и снова зубрила, зубрила, пока в глазах уже черточки не начинали плясать.