Не растаявшие

Ноябрьский посланник из северного Ренска

Ночь проходит спокойно. Я не вижу никаких снов, словно мой разум так устал, что совершенно не может осмысливать то, что преподносит мне сон. Утро я встречаю в общем доме для детей. Меня, как старшую, селят на втором этаже, в то время как младшенькие спят на первом. В комнате немного прохладно, и совершенно не хочется покидать постель после сладостной дрёмы. Я накидываю на плечи мамину шаль, и становится теплее и на сердце, и в теле. Шаль всё ещё пахнет цветами и свежей травой. Такой аромат исходил от мамы. Я аккуратно повязываю шаль, когда по всему дому разносится голос Алёны.

_Детки! Поднимаемся! Утро наступило!_

Я слышу со всех сторон топот тысячи ножек и голоса детей. Все быстро одеваются и выбегают наружу. Я даже не сразу понимаю, куда все так спешат. Я наспех натягиваю рубаху, перевязывая шаль сверху, и надеваю юбку. Прыгаю в валенки и едва не падаю на ходу, ведь они велики мне.

— Яночка? Ты где?
Алёна смотрит на меня и тихо хихикает.
— Давай, помогу.

Алёна поправляет мою одежду и завязывает мне хвост.
— Идём, а то останемся без завтрака.
— А, да.

Я семеню за Алёной, и мы выходим на улицу, где дети уже построились парами.
— Яна, иди сюда ко мне! — Ульяна машет руками откуда-то из центра строя.
Я присоединяюсь к ней. Мы проходим через деревню к костру, там уже сидят мужчины и бабушка Видана. Женщины же раскладывают завтрак по тарелкам и передают сидящим.
— Доброе утро, детки! — Видана приветливо машет нам рукой.
— Здравствуйте! — хором здороваемся мы.

Все рассаживаются возле костра и получают свою миску с завтраком. Сегодня — пшённая каша.
— Ого, — удивляюсь я.
— Что такое? — спрашивает Ульяна.
— А разве под снегом растёт пшено?
Ульяна смеётся в ответ.
— Нет.
— Тогда откуда у нас каша?
— Дядя Егор и его друзья иногда выходят за пределы деревни, чтобы добыть нам пропитание. Иногда мы срезаем немного с чужих посевов и обрабатываем здесь.
— А-а… — тяну я.

Мне становится понятно, почему старшие моей родной деревни серьёзно волновались из-за того, что после сбора урожая недосчитывались нескольких десятков колосков.
— Ешь, а то остынет, — Ульяна бьёт меня в бок, отвлекая от мыслей.
— Ага.

Я пробую кашу. Она горячая и сладкая, прямо как у мамы. Невольно шмыгаю носом, но доедаю еду.
— Все поели? — спрашивает Алёна.
— Да! — отвечаем мы.
— Отлично. Тогда слушаем, кто чем займётся сегодня.

Алёна начала раздавать задания детям. Одна пара отправилась к Видане помогать рассортировать травы. Пара подростков пошла смотреть за маленькими детками. Нас же с Ульяной отправили на кухню помогать с обедом.
— И у каждого здесь есть своё дело? — спрашиваю я у Ульяны по пути на кухню.
— Ну, у нас пока нет конкретного дела, мы помогаем везде. А когда мы подрастём, то нам дадут конкретную задачу, которую мы будем выполнять.
— Ого. А ты что бы хотела делать?
— Я бы хотела помогать Алёне. Я деток люблю, да и ей одной тяжело бывает, за этими сорванцами не уследишь.
— Ну, конечно. Она же для них совсем как мама.
— Не для всех. У некоторых деток, приходящих к Алёне, есть родители, а Алёна просто присматривает за ними.

Я удивлённо смотрю на Ульяну.
— Что?
— Но я не видела здесь ни одного мартовского или июньского ребёнка.
— Конечно, потому что их нет. Местные пары предпочитают рожать детей в феврале.
— Почему?
— Что-то вроде дани уважения зиме. Согласись, ты не захочешь, чтобы твоё дитя было того месяца, что и люди, которые изгнали тебя из дома. Да и побаиваются многие: вдруг если родится ребёнок другого месяца, деревню рассекретят, и тогда все погибнут?

Я молча киваю. Как это похоже на то, что было снаружи. Только там высчитывали месяцы, чтобы ребёнок родился в сентябре или в марте, чтобы ни в коем случае не зимой. Многие родители стремились избавиться от своих детей, как только видели на них «зимнюю скверну». Если бы это было не так, был ли бы Ангельский домик таким большим? А здесь всё наоборот: держатся за свою «зимнюю породу»

Все благодарны своим месяцам за то, что те не дали им погибнуть, и желают, чтобы и их детей оберегал их же хранитель.

Мы с Ульяной приходим на кухню. Там нас ждут две женщины, Настасья и Анна.
— Ну что, девчатки, картошку кушать любите? — Настасья, женщина, про каких говорят «кровь с молоком», прихлопнула в ладоши.
— Да, — кивает Ульяна.
— Очень, — добавляю я.
— Значит, надо хорошо потрудиться, — заканчивает Анна.

Она выдаёт нам ножички и указывает на угол, у которого стоит пустой мешок и лежит горка картошки.
— Помогите Настасье почистить картошку, пока я варю компот.
— Хорошо, — улыбается Ульяна.
— С радостью, — заканчиваю я.
— Вот и чудненько, идите, мои птички, — Настасья подталкивает нас к углу.

Мы с Ульяной находим старые табуреточки и усаживаемся на них. Настасья усаживается рядом. Начали работу мы молча, пока я крепко не задумалась и не стала хмуриться.
— Яночка, птичка моя, не хмурься, а то морщины появятся раньше времени.
— Простите, — я неловко улыбаюсь. — Я просто задумалась.
— О чём, милая?
— Просто Ульяна сказала мне, что здесь родители высчитывают время, чтобы ребёнок родился в феврале. Но как вы понимаете, что сейчас февраль или декабрь?

Настасья широко улыбается.
— Всё просто. У нас есть большие солнечные часы, по ним мы отсчитываем дни. Мы же, благодаря выходящим мужчинам, знаем, какой день сегодня или какой был вчера, от этого и отсчитываем.
— Понятно. Так вот что такое круглое стояло возле дома бабули?
— Да, да, птичка, это именно они.
— А выходят только мужчины?
— В основном да, потому что нескольким мужчинам проще защититься в случае нападения, чем нескольким женщинам, — это мне уже отвечает Анна. — Девушки здесь обычно не учатся самообороне. У них просто нет желания и необходимости.
— А если попросить научить — не откажут?
— Да, милая, — кивает Настасья. — Этому обычно учит Игорь.