Не развод, а война

Глава 16: Мы никогда не были счастливы

— Встретимся в парке у пруда, — говорит Руслан по телефону. — Там, где мы раньше с Савелием гуляли.

Я молчу. Господи, зачем он выбрал именно это место? Парк, где мы когда-то катали коляску с маленьким сыном, где я думала, что мы счастливы. Где я была такой наивной дурочкой, верящей в семейное счастье.

— Злата? Ты слышишь?

— Слышу, — хрипло отвечаю я. — Через час буду.

Трубка молчит секунду, потом он добавляет:

— Без адвокатов. Без свидетелей. Просто мы.

— Просто мы... — повторяю я и усмехаюсь горько. — А мы ещё существуем?

Он не отвечает. Гудки. Конечно, не отвечает. Руслан всегда был мастером уходить от неудобных вопросов.

Иду к зеркалу в прихожей. Боже, на кого я похожа? Круги под глазами, как от побоев, волосы торчат в разные стороны, губы бледные. Да что с ними делать с этими губами, если они уже так долго не знают поцелуев, только крики и проклятия.

Крашусь механически. Румяна, тушь, помада. Как будто готовлюсь на свидание, а не на очередную экзекуцию. Хотя какая разница? И то, и другое может закончиться болью.

— Мам, ты куда? — Савелий выглядывает из своей комнаты.

— К папе, — коротко отвечаю я.

— Вы помиритесь? — в его голосе столько надежды, что сердце сжимается.

Что ему ответить? Что мама и папа превратились в двух взбесившихся псов, которые готовы перегрызть друг другу глотки? Что любовь умерла где-то между скандалами и судебными исками?

— Не знаю, солнышко. Мы просто поговорим.

— А можно я с вами?

— Нет! — выпаливаю я резче, чем хотела. — То есть... это взрослый разговор, Сава. Съезди к бабушке с дедушкой.

Он кивает, но в глазах — обида. Мать твою за ногу, опять я его ранила. Уже не знаю, как с ним разговаривать, чтобы не причинить боль. Как будто мы все ходим по минному полю.

Еду в машине и думаю о том разговоре с Милославой. Она рассказала такое... Господи, неужели Руслан действительно настолько покалечен детством? Неужели его отец был таким чудовищем?

Но это же не оправдание! Много людей росли в неблагополучных семьях и не превращались в эмоциональных калек. А может, превращались? Может, мы все носим в себе шрамы от родительских ошибок и передаём их дальше, как проклятье?

Паркуюсь у знакомых ворот. Сколько раз мы сюда приезжали всей семьёй! Маленький Савелий бежал к качелям, Руслан нёс сумку с едой для пикника, а я... я была счастлива. Или думала, что счастлива.

Иду по аллее к пруду. Листья под ногами шуршат печально, осень в самом разгаре. Как символично — всё умирает, увядает, готовится к зиме. Как наш брак.

Руслан уже сидит на скамейке, той самой, где мы когда-то кормили уток с Савелием. Спина прямая, плечи напряжены. Даже со стороны видно — человек собрался с силами для тяжёлого разговора.

Подхожу и сажусь рядом. Между нами метр, но кажется — пропасть. Молчим. Утки на пруду плавают спокойно, не подозревая, что рядом разваливается ещё одна семья.

— Мы никогда не были счастливы, — вдруг говорит он, глядя на воду.

Я вздрагиваю. Не ожидала, что он начнёт с такого. Хотела возмутиться, закричать: "Как так никогда?! А первые годы? А рождение Савелия?" Но... чёрт возьми, он прав.

— Я пытался быть таким мужем, каким считал правильным, — продолжает Руслан. — Обеспечивать, защищать, принимать решения. Но я не умел просто любить.

Его голос такой... усталый. Как будто он только сейчас понял что-то очень важное и страшное.

— А я пыталась быть идеальной женой, — тихо отвечаю я, обхватывая колени руками. — Поддерживать, понимать, не мешать твоей работе. Но я не умела говорить о том, что мне больно, что я одинока, что мне не хватает тепла.

Сказала и почувствовала, как что-то надламывается внутри. Впервые за все эти месяцы войны я не кричу, не обвиняю, не требую. Просто говорю правду.

— Помнишь первый год? — спрашивает он. — Я работал по четырнадцать часов в сутки, приходил домой — ты молчишь, накормишь и снова молчишь. Я думал, так и должно быть. Что жена — это тихая гавань после бури рабочего дня.

— А я ждала, что ты спросишь, как у меня дела, — усмехаюсь я горько. — Что поинтересуешься, о чём я думаю, что чувствую. Но ты просто ел мои котлеты, смотрел новости и шёл спать.

— Я не знал, что нужно спрашивать, — признаётся он. — Отец никогда не спрашивал у матери, как её дела. Он приходил — она подавала ужин. Молча. Я думал, это норма.

Господи, как же мы были глупы! Каждый жил в своём мирке, по своим правилам, не понимая, что партнёр живёт совсем по другим.

— А потом родился Савелий, — говорю я. — И стало ещё хуже.

— Да, — кивает Руслан. — Я думал, ребёнок нас сблизит. А получилось наоборот. Ты стала заниматься только им, а я... я чувствовал себя лишним в собственном доме.

— Мать твою! — вырывается у меня. — А что я должна была делать? У меня грудной младенец на руках, я не сплю неделями, выгляжу как зомби из фильма ужасов, а ты приходишь и требуешь внимания!

— Я не требовал! — возмущается он. — Я просто... хотел, чтобы у нас оставались отношения не только как у родителей, но и как у мужчины и женщины.

— А я хотела элементарной помощи! — уже повышаю голос я. — Чтобы ты хотя бы раз встал ночью к ребёнку, чтобы дал мне поспать два часа подряд, чтобы не считал подгузники своим врагом!

Мы смотрим друг на друга, и я вижу в его глазах то же, что и в своих — усталость. Такую бесконечную усталость от этой вечной войны.

— Мы оба были правы, — тихо говорит он. — И оба были не правы.

— Да, — соглашаюсь я. — А потом стало только хуже. Ты всё больше работал, я всё больше злилась. Ты считал меня истеричкой, я считала тебя бесчувственным уродом.

— А в постели мы вообще стали чужими, — добавляет он, и я краснею.

Правда. Эта проклятая правда. Последние годы близость превратилась в обязанность. Он — потому что мужчина должен, я — потому что жена не имеет права отказывать. Никто из нас не получал удовольствия, но продолжали этот спектакль.