Не совсем обычный Лис

Глава 27: Суд инквизиции: Лис vs. Священный тостер

Я поправляю плащ, с которого сыплется мука и сарказм, и усмехаюсь.

— Ты всё ещё здесь? Отлично. Значит, тебе понравились мои кулинарные способности и ты готов узнать, как мы, спасителей дочери пекаря, превратились в «еретиков».

* * *

Я сидел на бочке с мукой, потягивая чай с бергамотом, когда Йирик влетел в подвал, задыхаясь:

— Они нашли нас! Инквизиторы! Священная лопатка... она...

— Успокойся, — перебил я, вытирая усы от капель чая. — Лопатка — не меч. Её украсть мог даже ты.

— Но она блестела! — выпалил гоблин, вытряхивая из карманов крошки.

— Блеск — последнее прибежище глупости, — вздохнул я. — Но раз уж ты её стащил, придётся играть в их игру. С сахаром и сарказмом.

Тут дверь распахнулась, и в помещение вкатилась Алира, волоча за собой мешок с надписью «Святая Мука». Ей помогала тень Йирика.

— Эй, дипломат! Твой мирно-зефирный "план" провалился. Инквизиторы уже тут.

— План? — я приподнял бровь. — У меня был план?

— Нет, — она швырнула мешок в угол. — Только чай и зефирки. И все с бергамотом.

— И то, и другое — оружие, — ухмыльнулся я, доставая зефирку. — А теперь бежим. Хотя нет — ждем.

* * *

Инквизиторы ворвались, как стая голодных псов на праздничный стол. Их рясы, расшитые рунами и рецептами хлеба, шуршали, а вооружены они были копьями-вилками

— Осквернители Тоста! — завопил главарь, чьё лицо напоминало пережаренный блин. — Ваша участь — стать начинкой для божественных пирогов!

— Пи-пирогов? — Йирик спрятался за Алирой. — А... а с чем?

— С твоим страхом, — проворчала она, выхватывая из складок платья меч из ветви Ирминсуля.

Я поднял руки в притворной сдаче:

— Господа, давайте без фанатизма. Я предлагаю переговоры. Чай с бергамотом против ваших догм.

— Чай?! — инквизитор аж поперхнулся. — Это ересь! Священны только тосты и гренки!

Алира фыркнула:

— Гренки — это просто старый хлеб. Как и ваши идеи.

— Именно! — обрадовался я. — Значит, мы уже нашли общий язык.

Но было поздно. Нас схватили и поволокли в зал священного суда, где пахло горелым хлебом и лицемерием.

* * *

Зал напоминал гибрид булочной и оперы. На стенах висели фрески: ангелы с багетами покрытыми святыми рунами, демоны помешивали котёл с вареньем, а в углу скромно висел плакат: «Смерть зефиру! Да здравствует румяная корочка!». Скамьи для публики были заменены на булочные полки, а вместо судьи — гигантский одержимый каравай с нарисованным лицом и следами плесени.

— Это и есть судья? — Йирик потрогал каравай. — Он... съедобный?

— Не трогай! — зашипел стражник, тыча в Йирика скалкой. — Это Его Хлебное Величество, проросшее из зерна самой Истины!

— Зерна? — я усмехнулся. — Похоже, его перекормили дрожжами глупости.

Тут каравай заговорил, и из его «рта» посыпались крошки:

— Лис! Вам вменяется: кража священной лопатки, осквернение Тоста и... — пауза, шепот за кадром, — распространение зефирной чумы!

Йирик, привязанный к подносу для пирогов, заерзал:

— Я не виноват! Зефирки сами прилипли ко мне! Это... э-э-э... благословение свыше!

— Молчи, еретик! — взревел каравай. — Вы отрицаете Истину, запечённую в святой горбушке!

Алира, игравшая с тенью Йирика в покер, бросила карты с флеш-роялем:

— Нам пора. Их «суд» закончится тем, что нас запекут как сосиски в тесте.

— Нет, — я улыбнулся, доставая зефирку. — Мы докажем, что мы правы, ну или съедим судью.

* * *

В зал внесли Тостер. Не аппарат, а монстра — позолоченного, с дверцей, как пасть, и рычагами-клыками. Из щелей валил пар, пахнущий догмой и изюмом.

— Сей артефакт, — провозгласил каравай, — отделит мякиш ереси от корочки веры! Положите в него хлеб вашей души!

— А если он сгорит? — поинтересовался я, разглядывая дырявый батон.

— Тогда вы станете... гренками! — загремел каравай под одобрительный гул толпы.

Инквизиторы затянули гимн:

«Хлеб наш насущный, да святится тост,

Да придёт прожарка, да сгинет ГОСТ!

От зефира сладкого избавь нас, Господи,

Ибо лукав есть, и пуст, и гол!»

Я сунул в тостер зефирку. Агрегат вздрогнул, выплюнув её обратно — теперь это был золотой слиток с гравировкой «Ложь во спасение».

— Видите? — я поднял слиток. — Ваш тостер признал мою сладость священной!

— Это подделка! — взвыл каравай. — Он...

Тут дверца тостера распахнулась, и оттуда , чертыхаясь, вывалился гном в фартуке, заляпанном вареньем.

— Довольно! — рявкнул он, швыряя в судью гаечный ключ, который тут же завяз в его лбу. — Это мой лучший тостер! А вы превратили его в машину для промывки мозгов!

— Кто... кто вы? — попятился каравай.

— Я мастер Громил! Изобретатель, чьё детище вы испоганили своим черствым хлебом и пустыми догмами!

Алира засмеялась:

— Ваш «священный артефакт» даже круассаны не может разогреть?

— Он свят! — взвыл каравай. — Он... жарит хлеб в три слоя!

Йирик, вырвавшись из верёвок, швырнул в тостер священную Лопатку, попав в механизм разогрева. Раздался взрыв, и золотой слиток превратился в гнилой тофу, прилипший к лицу судьи.

— Караул! Мятеж! — завопили инквизиторы, но было поздно. А из-под обломков выползла девушка с лицом, испачканным тестом и мукой.

— Вы... спасители? — прошептала она.

— Нет, — я сунул ей зефирку. — Просто любители хаоса. Беги на ружу. И запомни: истина, как чай с бергамотом — горькая, но бодрит.

* * *

Мы выбежали на улицу, где нас ждала повозка, запряжённая гигантской хлебной плесенью. Рядом стоял Бартоломью.

— Вы почти опоздали, — всхлипнул он, обнимая дочку. — Плесень уже съела два колеса из шести.