(не) спасай меня от мафии

весь текст

Вечернее солнце Сицилии оседало в Тирренском море густым золотом, будто кто-то пролил на воду расплавленный металл и кровь. Палермо в этот час становился особенно красивым и особенно опасным: фасады домов теплели, балконы чернели кружевом кованых решёток, а в узких переулках квартала Кальса тени уже ложились так плотно, что в них мог спрятаться человек с ножом.

Розалия Карузо шла, не поднимая головы.

Чёрная шаль закрывала плечи, волосы и почти половину лица. Не от прохлады — вечер был душный, пах солью, пылью и раздавленными апельсинами. Она пряталась от взглядов. От тех быстрых, липких, оценивающих взглядов, которые в Палермо значили больше слов. Взгляд мог предупредить. Мог продать. Мог приговорить.

Она знала это теперь.

После смерти отца Розалия научилась замечать, кто слишком долго стоит у лавки с лимонами. Кто перестаёт говорить, когда она входит в церковь. Кто крестится не от благочестия, а от страха, если слышит фамилию Карузо.

Дочь покойного прокурора Маттео Карузо не должна была ходить одна по Кальсе. Тем более вечером. Тем более с волосами цвета дикого мёда, которые выбивались из-под траурной шали у висков и раздражали город одним своим живым цветом.

Но именно поэтому она и шла.

Страх был кровью в воде. Стоило побежать — и хищники бросились бы.

На углу виа дельи Специали Розалия замедлила шаг. Не потому, что устала. Потому что за спиной прозвучал короткий смешок.

Один.

Потом второй.

Потом чужие каблуки ударили по камню чуть быстрее её собственных.

Трое, решила она. Нет. Четверо. Один держится дальше, у стены.

Она не оглянулась.

— Эй, красавица, — протянул мужской голос с тем самым палермитанским растягиванием гласных, от которого обычная фраза становилась грязной. — Заблудилась? Здесь опасно одной.

Розалия продолжала идти. До площади Сан-Франческо оставалось меньше ста шагов. Если она выйдет к свету, к лавкам, к людям…

Люди отвернутся, сказала себе она.

Здесь не видят того, чего боятся увидеть.

Трое обогнали её и перегородили проход. Четвёртый остался сзади. Молодые пиччотти — дешёвые солдаты какой-нибудь местной коски, ещё не мужчины, уже не мальчики. Воротники распахнуты. Волосы зализаны маслом. У старшего на щеке белел тонкий шрам, sfregio: знак наказания или хвастовства, что в Палермо часто было одним и тем же.

— Синьорина глухая? — Он улыбнулся, показывая зубы. — Или слишком гордая для нашего квартала?

— Дайте пройти.

Голос у неё не дрогнул. Это было хорошо. Руки дрожали под шалью — это было плохо.

— Слышали? — парень обернулся к своим. — Она приказывает.

Они засмеялись. Четвёртый сзади сделал шаг ближе. Воздух сузился.

— Женщина без мужчины должна быть вежливой, — сказал старший. — И благодарной, если ей предлагают помощь.

Он потянулся к её запястью.

Розалия уже сжимала в руке шпильку, вынутую из волос. Тонкую, острую, бесполезную против четверых. Она всё равно ударила бы. В глаз. В горло. Куда успеет.

Но его пальцы не коснулись её кожи.

Из тени у стены отделился человек.

Нет — не человек. Сначала Розалия увидела только движение: тёмный костюм, рука, которая легла на запястье пиччотто без видимого усилия. Раздался хруст. Парень побелел и согнулся, втягивая воздух открытым ртом.

Тишина упала мгновенно.

Трое отступили так резко, будто перед ними разверзлась земля.

— Дон Лучано, — выдавил старший. Голос у него сломался на середине титула. — Я… мы не знали, что синьорина под вашей protezione.

Незнакомец отпустил его руку.

Он был высоким, сухим, узким в бёдрах, в тёмно-сером костюме, который не кричал о деньгах, потому что деньгам не нужно было кричать рядом с ним. Лицо — как вырезанное из старого оливкового дерева: жёсткая челюсть, тяжёлые веки, тёмные глаза без блеска. В этих глазах не было гнева. Только холодная оценка: сколько ты стоишь, чем полезен, как быстро исчезнешь.

— Теперь знаешь, — сказал он.

Тихо.

И от этого тихого голоса у Розалии по спине прошёл ледяной пот.

— Дон Лучано, простите, мы…

— Исчезни.

Одно слово.

Парни растворились в переулке. Даже тот, кому он сломал запястье, не застонал. Просто исчез, прижимая руку к груди.

Розалия осталась перед человеком, чьё имя в Палермо произносили тише, чем имена святых и покойников.

Лучано Витали.

Capo dei capi — говорили одни.

Diavolo — шептали другие.

Она видела его однажды на процессии святой Розалии: он стоял на балконе палаццо, не махал толпе, не улыбался, не изображал благочестие. Просто смотрел вниз, и улица под его взглядом двигалась как стадо, которому указали дорогу.

Теперь он стоял в двух шагах от неё.

— Вы не должны были вмешиваться, — сказала Розалия.

Он чуть наклонил голову. Вроде бы удивился. Вроде бы нет.

— Это вы решаете, синьорина Карузо?

Её фамилия из его уст прозвучала не громко, но переулок будто стал ещё уже.

— Вы знаете, кто я.

— В Палермо знают всех мёртвых и всех, кому осталось недолго.

Она вскинула подбородок.

— Тогда зачем вы меня спасли?

На его губах мелькнула тень улыбки. Без тепла.

— Я вмешался не ради вас. Они забыли правила. На моей земле не трогают женщин без моего слова. Даже таких, как вы.

— Таких, как я?

— Дочерей честных глупцов.

Пощёчина получилась быстрее мысли.

Её ладонь ударила его по лицу резко, звонко. Секунду Розалия сама не верила, что сделала это. Где-то наверху хлопнула ставня. На другом конце переулка кто-то быстро закрыл дверь.

Лучано Витали не шевельнулся.

Только на скуле проступил бледный след её пальцев.

— Осторожно, — сказал он. — Ваша смелость начинает походить на просьбу о смерти.

— Мой отец не был глупцом.

— Нет. — Его взгляд стал тяжелее. — Он был человеком, который верил, что закон сильнее страха. В Палермо это смертельная болезнь.