Не стой на ветру

32

…

Корабль стоит на рейде в Константинополе. Нам не разрешают покинуть его. С едой также плохо. Свирепствует дизентерия. Везде кишат вши. Водоворот событий поднял даже их с обжитых мест, оторвал от родных городов и селений и швырнул в этот ад. Опять думаю о том, что не надо было соглашаться уезжать.

…

Мы все еще в заложниках у корабля. Еды и воды мало. Чувство голода огромно и всепоглощающе. И все же… И все же люди делятся мизером еды с больными, стариками и детьми. Я уверена в том, что милосердие направляющий вектор русского человека, и он направляет всегда в правильную сторону.

К нашему кораблю подплывают турки на своих хлипких лодочках. У них еда и вода за золото и драгоценные вещи. Вчера я уже обменяла золотую цепочку на булку и бутыль воды. Сегодня надо что-то еще отдать за еду. Я смотрю на серебряную брошь в виде лебедя. Это память о маме. Снимаю со среднего пальца кольцо с большим изумрудом. Оно мне все равно велико, еще потеряю.

У нас пир. У нас - это я и мои ближайшие соседки, женщина с маленькой дочкой трех лет. Эта женщина уже все, что было у нее, обменяла на еду, в основном, для девочки. Поначалу она отказывалась от моего угощения, но девочка схватила кусок запеченной курицы и начала есть так, что у нас выступили слезы на глазах. Кольцо с изумрудом сослужило добрую службу. В этот день мы наелись почти досыта.

Я все еще читаю записи прапрапрабабушки Руслана, пока сам он мирно спит в кровати. Время от времени я поглядываю на него, чтобы убедиться, что он все еще отдыхает. Я догадываюсь, что в его сонливости виноваты побочные эффекты от лекарств, которые Руслан вынужден принимать каждый день. Не знаю, за что ему все это. Наверное, иногда люди должны чем-то болеть, чтобы присмиреть или поменяться внутренне.

Я тяжело вздыхаю и возвращаюсь к записям моей тезки. Ей тоже пришлось нелегко. Жить в такие трудные времена, оказавшись между прошлым и будущем… Иногда это невыносимо, и нужно несокрушимую твердость духа, чтобы не сдаться.

…

Нас выпустили! На рейде Константинополя бросили якорь десятки русских судов. Сегодня настала наша очередь ступить на турецкую землю. Я перешла в положение беженки. В Каракее, прямо у порта, меня определили в русское подворье, находившееся там же.

Боже мой! Кто бы мог представить еще совсем недавно, что в столице Османской империи мы, русские, окажемся как побежденные, что остатки нашей белой армии будет жить в бараках для прокаженных и иметь жалкий вид у ворот Царьграда.

Царьград, Византия – сколько смыслов в этих словах для русского сердца. Сколько русской крови пролито за эту самую Византию!

Для себя я не вижу никакой перспективы и самой жизни в этом городе. Тоскую о папе и России, о самом любимом городе Петербурге.

…

Долго я не открывала тетрадь. События слишком быстро завертели меня. Иногда казалось, что мне снится долгий сон, а потом я проснусь и обнаружу, что нахожусь в России. Но в реальности я в Париже. Волею судьбы, всеми правдами и неправдами, с помощью поддельного греческого паспорта мне удалось покинуть этот злосчастный Константинополь, так не похожий на тот книжный идеал из моего счастливого детства.

Я в Париже! Пытаюсь начать новую жизнь, жизнь в эмиграции. Я и сама какая-то новая с другой прической. Теперь у меня короткая стрижка. Многие парижанки отрезали длинные волосы в дань послевоенной моде. Моя же прическа –это вынужденная мера, как и многих русских эмигранток. Причина самая банальная – вши, ведь очень долгое время нам были недоступны средства гигиены.

Я одета в чужое платье, на моих ногах старые поношенные ботинки, тоже не мои. Все это выделил мне в сестричестве при Александро-Невской церкви.

…

Я проживаю у дальних родственников, работаю сиделкой в больнице при храме. Быть может, моя жизнь вдали от всего родного все-таки войдет в определенный ритм, и я потихоньку привыкну.

Совсем скоро Масленица, блинная неделя праздника, такая веселая и теплая. В России я любила эти дни, теплые и светлые, несмотря на морозы. А какие во Франции морозы? И какая в Париже Масленица? Все здесь не так и не то.

…

Вот уже и началась первая неделя Великого поста, строгая и полная покаяния. Вечером в храме читается Великий покаянный канон Андрея Критского. Сумрак, потрескивают свечи, и на какое-то время мне кажется, что я нахожусь не в Париже, а в Петербурге, в моей любимой Троицкой церкви. Но нет, это наваждение, тоска по родине, по всему, что еще не очень давно было незыблемым и ценным.

“На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом…” С какими слезами на глазах в этот раз я слушала эти песнопения! Папа называл эти песнопения вавилонами. Так и говорил: “Пойдем, дочь, послушаем вавилоны”. Что теперь с папой? Не знаю. Из России нет ни одной весточки…

От записей меня отвлекает негромкая замысловатая мелодия, доносящаяся из коридора. Я прохожу туда и вижу светящийся экран телефона Руслана. Отключаю смартфон, чтобы никакие звонки больше не беспокоили нас, но буквально через несколько секунд я слышу рингтон своего телефона. Это не спам, но номер мне не знаком.