Не стой на ветру

40

За окном тихо падают снежинки. В Твери царствует настоящая зима, невозмутимая и не слишком дружелюбная ко всем, у кого на душе пустота. Сейчас у меня каникулы после не слишком успешно сданной сессии, которые я провожу дома с семьей. Я могла бы остаться в Питере и вернуться в квартиру, которую снимала с Аленой, но не хочу мешать ее счастью с Ярославом. Хоть кто-то же должен быть радостным и безмятежным в своих отношениях. А вот я… Комкаю в ладони письмо, зачитанное почти до дыр, и прислоняю лоб к холодному стеклу. Не хочу вспоминать! Не хочу даже думать о Руслане. Слишком больно. С ним всегда было все слишком.

В тот невыносимо долгий новогодний вечер я прошла путь от ярости до принятия. Между ними были слезы на грани истерики, разбивание бокалов под бой курантов и почти обессиленное топтание дорогого платья. А после была бессонная ночь, в которой я металась в мыслях, проходя не менее значительное расстояние, застыв в самом конце на распутье. Что делать дальше? Как жить с человеком, который запросто может исчезнуть в любой момент?

– Сонечка, хочешь ромашковый чай? – спрашивает мама за закрытой дверью.

Я понимаю ее. Входить в эту печальную обитель лишний раз не хочется, даже если здесь собственная дочь. А фразы “я же тебе говорила” только лишний раз делают больно. Не стоило мне приезжать сюда. Думала, что родной дом вылечит больное сердце. Я ошибалась.

– Чуть позже, – отвечаю я и чувствую, как задыхаюсь даже от этих слов.

В последнее время мне вообще трудно дышать. Как будто я забралась высоко в горы без кислородного баллона, и даже простые вещи теперь даются с трудом. Я отхожу от окна и в очередной раз хватаюсь за телефон. Новых сообщений нет. Да и разве они должны быть от того, кого я жду их? Ответ отрицательный.

– С тобой все в порядке? – задаю я первый вопрос, который по-настоящему меня волнует, когда Руслан появляется на пороге нашей квартиры.

Я не спрашиваю его, где он был целых четыре дня. Я не интересуюсь, как он мог вот так уехать. За это время я столько всего передумала, что у меня на голове появился первый седой волос.

– Захотел покататься, – пожимает плечами Руслан и притягивает к себе, чтобы поцеловать.

Я пытаюсь оттолкнуть его, но моих сил хватает лишь на то, чтобы упереться ладонями в его плечи и повернуть свою голову в сторону.

– Соня, ты что не скучала? – жарко шепчет мне в макушку Руслан, все еще не отпуская из объятий.

От него пахнет кофе и чем-то сладким, похожим на сахарную пудру.

– Отпусти!

Руслан резко отходит от меня, и на мгновение я даже теряю равновесие.

– Тебе нужно к врачу, – твердо говорю я.

– Зачем? Думаешь, что у меня опять потекла крыша?

Руслан проходит в гостиную и бегло осматривает свои картины.

– Пожалуйста… Мы так волновались за тебя. Ярослав даже поехал за тобой, но ты перестал отвечать на сообщения и звонки.

– Соня! – грубо перебивает меня Руслан. – Дай мне заняться творчеством, если не хочешь позаниматься чем-то еще.

Я сжимаю записку в ладони еще сильнее. От болезненных воспоминаний сжимается сердце и вновь хочется плакать. Отвлекаюсь на сообщение от Алены. Оказывается, она тоже приехала в Тверь на несколько дней, чтобы навестить родителей и скрасить мое депрессивное состояние. Мне не хочется никуда выходить, но я соглашаюсь встретиться с Аленой на нашем месте. “Наше место” – это качели на детской площадке во дворе. Там мы любили качаться и разговаривать обо всем на свете. А сейчас я не хочу ни качаться, ни говорить. И все же через час сижу на качелях и жду Алену, которая всегда опаздывала. Мысли возвращаются в начало января, и я опять предаюсь отголоскам воспоминаний.

В тот день, когда вернулся Руслан, я испугалась. Того, что он невменяем, что может снова слышать демонов, и самое главное, подчиняться их приказаниям. Это страшно – жить с человеком, от которого не знаешь, чего ожидать. И мне ничего не оставалось, как позвонить врачу Руслана. Это советовали мне сделать Ярослав и Алена сразу же, как только Руслан вернется. Мы все понимали, что ему вновь была нужна помощь специалистов. Вот только взгляд, брошенный Русланом на меня, когда его врач переступил порог нашей квартиры, мне уже не забыть. Так смотрят на предателей и клятвопреступников. Как будто я продала его за тридцать серебренников, тем самым совершив непростительный проступок.

– Зачем ты так со мной? – спрашивает Руслан, но не ждет ответа.

Он отворачивается к незаконченной картине и тяжело вздыхает. Кисть в его руке дергается, и на холсте появляется зигзагообразная линия. Она словно зачеркивает меня, стоящую на берегу залива. Еще несколько движений кистью – и моя фигура исчезает в чернильной темноте, как будто для меня там больше нет места.

Руслан толкает мольберт, и мне становится страшно. Перед глазами тут же встает недавний эпизод с разбивающимися зеркалами. Я невольно делаю шаг назад.

– Соня, ты можешь оставить нас наедине? – спрашивает Леонид Викторович размеренным тоном.

Похоже, ему привычно смотреть на мольберты, падающие на пол. Может быть, он и к бьющимся зеркалам уже привык. Вдруг и я когда-нибудь привыкну? Я бросаю взгляд на Руслана, который стал нервно ходить из стороны в сторону, ни на кого не обращая внимания. У него стеклянный взгляд и неестественно искаженное лицо, как будто это уже не Руслан, а кто-то другой. Только что он был одухотворен, словно летал в облаках, а теперь упал на землю, оставшись без крыльев. Я выхожу из комнаты, прикрыв за собой дверь. “Все хорошо. Я поступаю правильно”, – уговариваю я себя, но это внушение не помогает. Чувствую себя предательницей, особенно после того, как через минут десять Леонид Викторович сообщает мне о том, что Руслану нужно лечь в клинику. Сердце совершает кульбит, и я не могу вдохнуть.