Не свидание.Филосовская встреча.

Не свидание.

Нокс пригласил Олю на встречу в среду вечером.

Не на свидание. Нет. Именно на встречу.

— Есть один ночной книжный, — сказал он в дверях после войны первого дня, когда уже надевал пальто. — Там хороший кофе. И тихо.

— Звучит как свидание, — сказала Оля.

— Звучит как место где можно поговорить, — поправил Нокс.

— О чём?

Пауза.

— О разном, — сказал он.

Оля захлопала ресницами.

— Хорошо, — сказала она. — О разном так о разном.

Нокс ушёл.

Гриша на его плече молчал до самого лифта.

— Свидание, — сказал он наконец.

— Встреча, — сказал Нокс.

— Нокс.

— Гриша.

Двери лифта закрылись.

Персик узнал о встрече от Оли в среду утром.

Оля рассказывала не ему — она рассказывала лаванде на подоконнике, что было её способом думать вслух. Персик просто находился рядом и ел угол подушки.

— Это не свидание, — объясняла Оля лаванде. — Это просто встреча. В книжном. С кофе.

Лаванда не ответила.

Персик поднял голову от подушки.

Посмотрел на Олю.

Потом на дверь.

Потом снова на Олю — с тем особенным выражением которое означало "и что, нас не берут?"

— Вас не берут, — сказала Оля.

Персик медленно вернулся к подушке.

С видом существа которое всё понимает и ничего не говорит. Из великодушия.

В среду вечером Оля ушла.

В квартире остались Персик и тишина.

Персик походил по комнате. Посмотрел в окно. Лёг на диван. Встал. Посмотрел на кофемашину. Нажал кнопку копытом — просто так, по привычке. Кофе ему был не нужен. Просто — традиция.

В дверь постучали.

Персик поднял голову.

За дверью стоял Гриша.

Один. Без Нокса. С видом существа которое оказалось здесь совершенно случайно и вообще просто мимо летело.

Они смотрели друг на друга через порог.

— Нокс ушёл, — сказал Гриша.

Персик фыркнул. Что означало примерно "Оля тоже".

Пауза.

Гриша вошёл.

Не потому что хотел. Просто — дверь была открыта. И на улице было холодно. Это были сугубо практические соображения не имеющие ничего общего с одиночеством или желанием компании.

Персик вернулся на диван.

Гриша занял книжную полку.

Они сидели в тишине — каждый на своей территории, каждый с независимым видом — и ждали. Не вместе. Просто одновременно. Это принципиально разные вещи.

Примерно через час на кухонном столе обнаружился бутерброд.

Оля оставила его для Персика — с запиской "не скучай" и персиковым вареньем. Потому что она знала своего единорога.

Персик нашёл его первым.

Понюхал. Оценил. Приготовился есть.

— Это мой бутерброд, — сказал Персик.

Гриша слетел с полки. Приземлился на стол. Посмотрел на бутерброд.

— Концептуально — это наш бутерброд, — сказал Гриша.

Персик поднял голову.

— Что?

— Мы оба здесь, — объяснил Гриша с видом философа излагающего очевидное. — Бутерброд здесь. Следовательно бутерброд существует в контексте нас обоих. Концептуально — наш.

Персик смотрел на него.

— Это мой бутерброд, — повторил он. — Оля оставила мне.

— Оля оставила его в общем пространстве, — сказал Гриша. — Пространство общее. Бутерброд — элемент пространства. Логика очевидна.

— Это. Мой. Бутерброд.

Гриша посмотрел на бутерброд. На Персика. На бутерброд.

И взял его.

Просто взял — клювом, аккуратно, с достоинством — и отошёл на край стола.

Не потому что был голоден. Нет. Исключительно из принципа.

Персик смотрел на то место где только что был его бутерброд.

Потом на Гришу.

Потом снова на то место.

— Это было моё, — сказал он тихо и очень выразительно.

— Концептуально — было, — согласился Гриша и съел кусочек с персиковым вареньем. — Теперь концептуально — нет.

Персик издал звук.

Негромкий. Но ёмкий.

Гриша доел бутерброд с видом существа совершившего важное философское высказывание и вполне им довольного.

Прошло двадцать минут.

Персик сидел у окна и смотрел на улицу.

Гриша сидел на полке и смотрел в стену.

Тишина была плотной и немного неловкой — та особенная тишина которая бывает после того как кто-то съел чужой бутерброд из принципа и оба это понимают.

Персик повернул голову.

Посмотрел на Гришу.

Гриша смотрел в стену.

Персик слез с подоконника. Подошёл к полке. Сел рядом.

Гриша покосился на него.

— Что, — сказал он. Не вопросительно. Просто — что.

Персик молчал секунду.

Потом ткнулся мордой Грише в бок.

Осторожно. Слегка. Как будто случайно.

Гриша замер.

— Что ты делаешь, — произнёс он голосом существа столкнувшегося с чем-то для которого у него нет категории.

Персик ткнулся ещё раз.

— Прекрати, — сказал Гриша.

Персик посмотрел на него. С тем выражением которое у единорогов означает примерно "ну давай дружить, чего ты".

Гриша смотрел на него долгим взглядом.

— Ты пытаешься со мной подружиться, — сказал он наконец. Тоном человека поставившего диагноз.

Персик не ответил. Но и не отошёл.

— Это, — произнёс Гриша с расстановкой, — моральное унижение.

Персик моргнул.

— Я ворон, — продолжал Гриша. — Я существо ночи, тайны и многолетней мудрости. Я не дружу. Я существую рядом — на своих условиях, в своём темпе, без сентиментальных проявлений.

Персик слушал.

— Тыкаться мордой, — добавил Гриша, — это примитивно.

Персик подумал секунду.

И снова ткнулся мордой Грише в бок.

Гриша закрыл глаза.

Открыл.

Посмотрел в потолок с видом существа которое просит вселенную о терпении.

— Ты невыносим, — сказал он.

Персик лёг рядом с полкой — прямо на пол, свернувшись насколько это возможно для единорога — и положил морду на лапы. Рядом с Гришей. Просто рядом. Без давления.

Гриша смотрел на него сверху вниз.

Долго.

Очень долго.

— Это ничего не значит, — сказал он наконец.

И остался сидеть на полке.