Не та драконица для ректора

Глава 9: «Тело знает больше, чем мозг»

После того как любовная драма Люциана была пресечена на корню личным вмешательством ректора, в моей жизни наступил период, который можно было бы назвать «странной стабильностью». Это было похоже на затишье в центре урагана: вокруг все еще творилось безумие, но в моей личной маленькой вселенной воцарился хрупкий, почти комичный порядок. Жизнь вошла в колею, пусть эта колея и была проложена по минному полю в парке аттракционов. И, кажется, кто-то забыл предупредить меня, что все аттракционы там — американские горки, а мины – исключительно фейерверки замедленного действия.

Это была та самая «стабильность», когда ты просыпаешься каждое утро, благодаришь всех известных и неизвестных богов, что тебя не сожрала мантикора, и идешь варить кофе, попутно уворачиваясь от самовольно летающих учебников и порой материализующихся из воздуха призраков прошлых студентов, стонущих о невыполненных домашних заданиях. Моя новая реальность была похожа на симулятор выживания, где единственный чит-код – это способность игнорировать абсурдность происходящего с улыбкой человека, который окончательно съехал с катушек, но хотя бы с комфортом.

Мое расписание теперь состояло из трех основных, незыблемых пунктов, как три кита, на которых держался мой хрупкий мирок, медленно, но верно тонущий в море магического безумия. Три кита, кстати, могли бы быть из розового крема, если бы моя магия решила, что киты – это разновидность десерта.

Первый — индивидуальные занятия с магистром Тероном.

Бедный старик, с его вечно взлохмаченными седыми волосами и лабораторным халатом, который, казалось, пережил пару магических катаклизмов, окончательно забросил попытки научить меня классической боевой магии. Думаю, последней каплей стало то, когда на задании «создать простейший силовой щит» я случайно материализовала идеально работающий, светящийся тостер, из которого тут же выпрыгнули два румяных хлебца с выжженными на них смайликами. Один смайлик был довольным, другой — подозрительно ухмыляющимся, словно знал какую-то грязную тайну. Магистр тогда стоял, разинув рот, а из его очков-половинок, казалось, выскочили вопросительные знаки. Попытка его ассистента, молодого мага, страдающего от хронического недосыпа, съесть один из тостов, закончилась тем, что тост подпрыгнул, ударил его по носу и снова приземлился на стол, целёхонький, как ни в чем не бывало. После этого магистр перевел наши уроки в режим научного эксперимента с одним-единственным, крайне ненадежным подопытным — то есть, со мной. Его глаза горели лихорадочным блеском первооткрывателя, который нашел не золотую жилу, а целую платину в канализационной трубе.

Наши занятия больше не проходили на полигоне. Слава богам, или кому там еще, что не придется больше наблюдать за тем, как магистр Терон с энтузиазмом поджигает тренировочные манекены, пытаясь продемонстрировать «контролируемое пламя», а я вместо этого призываю к жизни целую колонию светящихся грибов, которые начинают петь на латыни. Теперь мы уединялись в небольшой, уютной аудитории, заставленной диаграммами магических потоков и чучелами разных мифических существ. Особенно на меня сочувственно косился пыльный грифон, у которого не хватало одного глаза и части хвоста. Его оставшийся глаз, кажется, был полон вселенской скорби и понимания. Казалось, он говорил: «Держись, сестренка, я знаю, каково это — быть неполноценным и украшением для чужого кабинета. И не спрашивай, что было с моим хвостом. Это очень длинная, болезненная история о неправильном хранении». Я иногда ловила себя на мысли, что хочу ему ответить, но сдерживалась. Не хватало еще, чтобы я разговаривала с чучелами. Или чтобы чучела мне отвечали.

«Итак, леди Лира, — говорил магистр с видом увлеченного натуралиста, поправляя очки-половинки, которые постоянно норовили сползти на кончик носа. Он выглядел как безумный ученый, которому только что подвезли новый, очень странный вид бабочки, а бабочка оказалась динозавром. — Сегодня мы попробуем поработать с эмоцией ностальгии. Вспомните что-нибудь из вашего… э-э-э… туманного прошлого. Что-то теплое и светлое. Например, как вы в детстве нашли золотой слиток. Или приручили дракона-подростка. Только не тостер. Пожалуйста, никаких тостеров».

Я честно старалась. Я закрывала глаза и вспоминала своего старого плюшевого мишку, с оторванным ухом и выцветшим бантом, которого я любила больше, чем все остальные игрушки, вместе взятые. Он был моим молчаливым утешителем в детских печалях. И после десяти минут напряженной концентрации, сопровождающейся легким мерцанием энергии вокруг моей ладони, из моей руки выпархивал… светящийся носок. Один. Одинокий. И очень грустный, с небольшой дырочкой на пятке, которая, казалось, символизировала всю боль и утерянные надежды моего детства. Магистр Терон с энтузиазмом, граничащим с истерикой, заносил это в свой толстый блокнот, который он называл «Гримуар Абсурда и Чудес Лиры»: «Эмоция "ностальгия" = эктоплазматический чулочно-носочный конструкт. Уникальное проявление. Цвет: бледно-голубой, с элементами фосфоресценции. Состояние: одиночное, меланхоличное, с возможными признаками "синдрома забытой пары". Возможно, объект воспоминаний был связан с холодом в ногах, неудачной стиркой или внезапной потерей партнера в магическом измерении. Требует дальнейшего изучения на предмет способности к самовоспроизведению или превращению в носочного монстра». Я смотрела на носок, затем на магистра, и подозревала, что «синдром забытой пары» был скорее у него, чем у носка.

На следующем занятии мы работали с гневом. Я уже предвкушала, как из моей руки вырвется нечто чудовищное и разрушительное, чтобы наконец-то оправдать ожидания магистра, или хотя бы заставить его отвлечься от идеи классифицировать каждый мой выдох.
«Выпустите свою ярость, леди Лира! — воодушевлял меня магистр, предусмотрительно прячась за чучелом грифона. Грифон, кстати, теперь выглядел еще более сочувствующе, словно он лично переживал за свою целостность. — Представьте вашего злейшего врага! Того, кто заслуживает вашей праведной ярости! Может быть, налогового инспектора? Или того, кто придумал редиску?»