Не та драконица для ректора

Глава 11: «Мама? Ты богиня?»

Последствия моего библиотечного пожара оказались совершенно не такими, как я ожидала, что, честно говоря, было гораздо хуже любого ожидаемого апокалипсиса. Я готовилась к худшему: к суду магического трибунала, к исключению из Академии с позорным шлейфом "поджигательницы книг" и "нарушительницы пространственно-временного континуума" (ну, или что там у них за стандартный набор обвинений для таких, как я). Я уже видела себя в пожизненном заключении в какой-нибудь ледяной темнице, где единственным развлечением было бы пересчитывание собственных замерзших пальцев, а потом, возможно, и остальных частей тела, если бы очень повезло с инквизитором, который случайно забыл бы меня покормить. Ах да, еще, наверное, ежедневные лекции о моральном облике поджигателя от какого-нибудь призрака-библиотекаря, который веками бродил по этой темнице.

Вместо этой живописной перспективы на меня обрушилось нечто гораздо более тревожное: тишина и пристальное внимание. Тишина была такой густой, что в ней звенело. Это была не просто нехватка звуков, а какое-то метафизическое отсутствие всего, что могло бы хоть как-то объяснить, почему я еще на свободе и почему меня не пригвоздили к стене для демонстрации другим незадачливым абитуриентам.

Меня не наказали. Не отчитали. Ни тебе гневной тирады, ни даже банального "Вы осознаёте масштаб разрушений, леди Лира?". Архимаг Валериус лишь посмотрел на меня с глубокой, вселенской усталостью, когда меня привели в его кабинет после инцидента. Его кабинет сам по себе был произведением искусства в жанре "отчаяние старого мага": полки, грозившие обрушиться под тяжестью свитков, которые, казалось, помнили еще динозавров, пыль, которой можно было накормить небольшую пустыню, и запах пергамента, мха и чьих-то несбывшихся надежд. Валериус, казалось, был центральным экспонатом этой инсталляции — дряхлый, седовласый, с глазами, в которых отражались все магические катаклизмы последних пяти столетий.

Он долго молчал, настолько долго, что я начала подозревать, не уснул ли он с открытыми глазами, или, что еще хуже, не превратилась ли я сама в какое-нибудь безобидное домашнее животное, которое он теперь просто изучает с нескрываемой скукой. Потом попросил меня подробно, в мельчайших деталях, описать все, что произошло. Как будто он не видел ничего более интересного за свою долгую жизнь. Я рассказала. Про ларец, который, видимо, был проклят с рождения, про печать, которая выглядела как "не трогать, а то будет больно", про то, как вспыхнул мой кулон, решив, что это отличный повод для фейерверка, и про золотое пламя, которое, видимо, очень любило старые фолианты. Я даже упомянула, как мне показалось, что из огня вынырнул маленький сияющий дельфинчик, но тут же поспешно добавила, что, вероятно, это было следствием легкой контузии от столкновения с реальностью, а не галлюцинацией.

Когда я закончила, архимаг лишь кивнул. Один, медленный, словно гравированный на надгробии, кивок. И сказал: «Можете идти, леди Лира. Раздел Драконис временно закрыт на реставрацию. Пожалуйста, воздержитесь от посещения библиотеки до особого распоряжения». И все. Ни тебе штрафа, ни исправительных работ по переписыванию потерянных томов, ни даже моральной компенсации за стресс. Просто: «Идите. И не заходите, куда не просят». Как будто я сожгла не ценнейший архив, а всего лишь чужую коллекцию носовых платков.

Эта сдержанная реакция пугала больше, чем любой гнев. Гнев я понимала. Гнев был логичен. Гнев можно было предсказать, с ним можно было бороться, его можно было даже, в крайнем случае, переждать в какой-нибудь темнице. Но эта… эта вселенская апатия, смешанная с нездоровым любопытством, это было что-то новое, зловещее и совершенно необъяснимое. Мой статус в Академии снова изменился. И, конечно же, не в лучшую сторону.

Я перестала быть «сумасшедшей с котятами». Это было даже почти облегчением, потому что к прозвищу "Леди Мяу" я уже привыкла, и оно почти прижилось. Теперь я была чем-то хуже. Перестала быть просто «опасной наследницей драконьей ведьмы». Это тоже было достаточно клишированно, чтобы к этому можно было относиться с определенной долей иронии. Нет, теперь я была «неизвестной величиной». Аномалией, которая не вписывалась ни в одну из известных классификаций. Я была загадкой без ответа, уравнением без решения, шуткой, которую никто не понимал.

Студенты теперь не просто избегали меня — они смотрели на меня с опасливым любопытством, как на экзотическое и, возможно, ядовитое животное в зоопарке, которое к тому же умеет плеваться золотым огнем. Или, еще точнее, как на плохо нарисованный портрет, который внезапно заговорил. Шепот за спиной стал громче, но он был уже не злобным, а каким-то… исследовательским. «Она действительно смогла поджечь Драконис без единого заклинания?» «А правда, что у неё теперь коты разговаривают?» «Говорят, Валериус сам приходил смотреть на её кулон!». Я стала ходячим уравнением со слишком большим количеством неизвестных и с угрожающе неясным знаком "равно" в конце. Мои бывшие однокурсники, которые раньше лишь брезгливо отворачивались, теперь прикладывали ладони козырьком ко лбу, пытаясь рассмотреть меня издалека, словно оценивая, не превращусь ли я в пылающий столб посреди коридора. Это было… унизительно. И крайне неловко, когда ты пытаешься незаметно прошмыгнуть в столовую за третьей порцией пудинга, а на тебя смотрит двадцать пар глаз, словно на предвестника Апокалипсиса.

Но главным изменением стало отношение ректора. Кайлен, этот ходячий монумент величия и надменности, раньше снисходил до меня лишь в минуты крайнего голода по пончикам. Его интерес ко мне из пугающе-личного («принеси мне пончиков, и смотри, не принеси горелых, иначе быть беде») превратился в пугающе-научный. Он больше не игнорировал меня, но и не вызывал на ночные беседы о вкусах сдобы. Вместо этого я чувствовала его взгляд. Это был не тот взгляд, которым он смотрел на пончики. Это был взгляд, которым он смотрел на редкостный, возможно, смертельно опасный, образец для препарирования.