Не та драконица для ректора

Глава 13. «Фенрир на диете»

### Глава 13. Фенрир на углеводной диете, или Как яростный гном-пекарь разрушил мою идентичность

Пока я, охваченная праведной, хотя и немного истеричной решимостью, планировала свой тайный поход в лес для проведения рискованного эксперимента по самоидентификации — а на самом деле, клянусь всеми нечестивыми богами и божествами, это был не просто эксперимент, а судьбоносное мероприятие, призванное раскрыть мою истинную, несомненно, *драконью* сущность, — мой фамильяр, Люциан, очевидно, решил, что его душевные раны, нанесенные презрением холодной кошки Нокси, требуют немедленной и, как оказалось, шокирующе высокоуглеводной терапии.

Моя голова была забита мыслями о трансформации: о том, как незаметно покинуть Академию, где даже пыльцы с магического цветка не проскользнет без ведома ректората; о том, какие древние заклинания нужно выучить наизусть, а какие просто пробормотать для галочки, чтобы получить хоть какой-то эффект; и о том, что, собственно, нужно делать, чтобы превратиться в дракона. Громко рычать? Думать о чешуе так интенсивно, чтобы она материализовалась прямо из воздуха, желательно сразу с антипригарным покрытием, чтобы не прилипали остатки неудавшихся зелий? Может, съесть что-то очень острое, чтобы внутри забурлило пламя, а снаружи прорезались шипы? Или, что вероятнее всего, просто купить самый внушительный драконий костюм на местной магической барахолке и притвориться, что так и было задумано?

Вся эта ментальная эквилибристика, граничащая с самоистязанием, попытками освоить квантовую физику через медитацию и отчаянным желанием не выглядеть полным идиотом, привела к тому, что я ослабила бдительность. Признаюсь, с болью в сердце и легким тремором в правой руке, я перестала быть круглосуточным психотерапевтом, нянькой, надсмотрщиком, личным диетологом, моральным компасом и персональным поглотителем страданий для своего космического волка. Это, конечно, было вопиющим упущением с моей стороны, и я готова принять все обвинения, ибо кто, как не я, могла забыть, что Люциан, Пожиратель Судеб, в свободное от пожирания судеб время, является еще и профессиональным пожирателем всего съедобного (и иногда не очень), а также всего, что пахнет хоть мало-мальски аппетитно? И он, разумеется, немедленно этим воспользовался, демонстрируя при этом грацию голодного урагана и скорость космического курьера, доставляющего печеньки по всей галактике.

Катастрофа разразилась тихо, как заговор шептунов, под покровом ночи, когда даже призраки спали, уставшие от своего вечного патрулирования коридоров Академии и безуспешных попыток напугать студентов. Ее последствия стали очевидны лишь на следующее утро, когда вся Академия Аркана – оплот знаний, центр магических искусств и кулинарного изящества – столкнулась с кризисом, по сравнению с которым нападение полчищ демонов, нашествие нежити или даже внезапное вторжение эльфов-активистов, борющихся за права гномов-пекарей, показалось бы мелкой неприятностью, достойной лишь короткой заметки в разделе "Происшествия" студенческой газеты.

В столовой не было свежей выпечки.

Сначала по коридорам, словно легкий, но предвестник бури, пронесся недоуменный шепот. Студенты, только что проснувшиеся от кошмаров по алгебре чародейства, недоуменно пожимали плечами, поправляя магические амулеты, которые, видимо, не могли защитить от такого рода потрясений. Потом он перерос в возмущенный ропот, который быстро нарастал, как снежный ком, катящийся с вершины самой высокой башни Академии. К завтраку же, когда желудки были особенно чувствительны к несправедливости мироздания, этот ропот превратился в полномасштабное студенческое волнение, по своей интенсивности сравнимое лишь с восстанием гоблинов-посудомойщиков, требовавших увеличения порций сырного супа. Некоторые особо впечатлительные первокурсники, особенно те, кто привык начинать день с круассана и философского трактата, даже начали истерично всхлипывать, хватаясь за головы и утверждая, что это конец света, ведь если нет утренних булочек, то какой вообще смысл в существовании магии?

Не было ни утренних булочек, чья хрустящая корочка и нежное мякиш были ежедневным символом стабильности и процветания. Ни воздушных, хрустящих круассанов, которые, по слухам, могли исцелять легкое похмелье после неудачного эксперимента с зельями. Ни даже простого, но такого утешительного свежего хлеба, чье появление на столах было таким же незыблемым, как восход солнца или опоздание профессора по древним рунам. Вместо этого всем предлагали вчерашние сухари, которые, казалось, были выпечены еще во времена постройки Академии, и овсянку, настолько безвкусную и слизистую, что даже гоблины-посудомойщики отказались бы от нее, заявив, что это оскорбление их кулинарных традиций. В мире магии, где еда готовится с помощью изящных заклинаний, позволяющих материализовать хоть пир на весь мир из воздуха, а повара-элементали могли бы испечь тысячи буханок хлеба за минуту, подобный кулинарный дефолт был равносилен объявлению войны – причем не только студентам, но и здравому смыслу.

Главный повар, дородный гном по имени Брор Железный Половник, стоял посреди столовой, красный от гнева, словно перезрелая свекла, и размахивал своей любимой, инкрустированной рунами скалкой, обещая найти виновника и сделать из его потрохов начинку для самого отвратительного пирога, который когда-либо видел свет. При этом он метал громы и молнии, способные расплавить самые прочные котлы, и его борода, обычно аккуратно заплетенная в косы, торчала во все стороны, как растрепанная метла после схватки с ураганом. Именно от его яростных воплей, сопровождавшихся раскатистым эхом по всей столовой, я и узнала подробности трагедии. За одну ночь кто-то, обладающий ненасытным аппетитом и полным отсутствием совести, проник в святая святых – в главную кладовую, запертую на десяток магических замков и охраняемую заклинаниями от воровства, способными остановить армию троллей, – и сожрал весь недельный запас муки. Не просто съел. Уничтожил. Испепелил. Аннигилировал. Два огромных дубовых ларя, каждый из которых по размерам мог бы служить небольшой ванной комнатой для гнома, и в каждом из которых хранилось по сто килограммов лучшей эльфийской муки тончайшего помола, обогащенной заклинанием пышности (чтобы каждая булочка была невероятно воздушной, а каждый круассан – слоистым, как слоёный пирог на пятьдесят этажей), оказались пусты. Полностью, без остатка. Рядом валялись лишь жалкие ошметки мешковины, словно разорванные в клочья после битвы века, и несколько серебристых шерстинок, слабо мерцающих в утреннем свете, как отголоски далекой звезды.