Не та драконица для ректора

Глава 16: «Ты светишься. Это нормально?»

Знаете, в тех приторно-сладких романчиках, что тайком почитывают аристократки в закрытых пансионах, утро после бала — это всегда нечто волшебное. Томная героиня, вся такая загадочная и слегка помятая после страстных (или не очень) танцев, пробуждается в ворохе батиста и шелков. Первый луч рассветного солнца, непременно нежный и золотистый, робко целует её ресницы. За окном щебечут райские пташки, а в воздухе витает аромат роз и грядущей великой любви.

Моё утро началось с того, что я с размаху врезалась в суровую, гранитную реальность.

Никакого батиста. Моя пижама в дурацких, но любимых колючих дракончиках за ночь умудрилась скрутиться в тугой жгут где-то в районе талии, создавая эффект средневековой пытки. Никаких райских пташек. За окном нашей Академии Высшей Магии и Некромантии (с небольшим уклоном в бытовое проклятие) натужно каркала ворона. Судя по звуку, у неё был запущенный бронхит, ипотека и трое птенцов-оболтусов. И вместо нежного луча солнца моё сознание пронзила оглушительная, гулкая, звенящая ТИШИНА. Не снаружи. Внутри моей бедной, несчастной головы.

Это было похмелье.

Но не то благородное, аристократическое похмелье от эльфийского игристого, после которого, по слухам, начинаешь понимать язык белок и можешь виртуозно сыграть сонату на лютне мизинцем левой ноги. О, нет. Моё было куда хуже. Это было похмелье социальное. Самое жестокое, самое беспощадное и самое унизительное похмелье во всех известных и неизвестных мирах.

Это то самое отвратительное состояние, когда ты просыпаешься, и первые несколько блаженных секунд твой мозг чист, как совесть новорожденного младенца. Ты не помнишь, кто ты, где ты, и почему подушка пахнет отчаянием. А потом… потом память, эта злобная стерва в стоптанных сапогах, с разбегу бьёт тебя под дых пыльным мешком, набитым вчерашними воспоминаниями. И ты с леденящим душу ужасом, который медленно ползёт по позвоночнику, как жирный, холодный слизень, вспоминаешь всё. Абсолютно всё, что ты наговорил и натворил вчера вечером. Каждое неловкое слово. Каждый идиотский смешок. Каждое непроизвольное свечение… И единственное, чего тебе хочется в этот момент, — это обладать способностью к фотосинтезу, чтобы можно было залезть под одеяло, притвориться фикусом и простоять так в углу до следующей геологической эпохи, надеясь, что к тому времени все забудется. Ну, или хотя бы покроется приличным слоем пыли.

Я лежала, распластавшись на кровати звездочкой, и вела ожесточенный внутренний диалог. Одна часть меня, назовём её «Паникующая Истеричка», вопила благим матом: «Мы все умрём! Нас отчислят! Нас выставят на посмешище! Нас будут тыкать пальцем и шептать: „Смотрите, это та самая девушка-лампочка, у которой короткое замыкание в самый неподходящий момент!“». Вторая часть, «Внутренняя Ирена Петровна» (мой бывший босс из прошлой жизни, женщина-кремень), монотонно бубнила: «Так, Лизавета, без эмоций. Анализируем ситуацию. Факт номер один: произошёл несанкционированный выброс магической энергии визуального характера. Факт номер два: свидетелями стали все значимые лица академии. Вывод: необходимо разработать план по минимизации репутационных рисков».

Я отчаянно пыталась убедить их обеих, что всё произошедшее — это просто сон. Да, просто очень реалистичный, детализированный и до неприличия унизительный кошмар. Ну, знаете, из тех классических, где ты стоишь посреди переполненной площади совершенно голышом, а какой-то строгий профессор с бородой требует, чтобы ты в уме решил интегральное уравнение, и вся толпа ждет твоего ответа. Но стоило мне лишь пошевелиться, как на шее тяжело качнулся злополучный кулон, словно говоря: «Привет, дорогуша. Я реален, и твой позор тоже», а на коже под тонкой тканью пижамы фантомно, предательски зачесались те самые места на руках и плечах, где вчера, на глазах у всей академии, проступало это проклятое, будь оно трижды неладно, золото.

Не сон. Черт. Двойной черт с вишенкой сверху и шоколадной крошкой позора.

«Хозяйка! Ты очнулась! О, моя лучезарная госпожа! Моя золотая повелительница! Владычица спонтанной иллюминации!»

Рядом с кроватью, с грацией балерины-бегемота и легким мерцанием далеких звезд, материализовался Люциан. Его глаза-галактики сияли таким неподдельным, щенячьим восторгом, будто он не просто выиграл в лотерею, главным призом в которой был пожизненный запас отборных баварских сосисок, но и получил в придачу личное, эксклюзивное право на почесывание за ушком от самого Нокса.

«Это было божественно! Это было трагично! Это было… эпично! — завывал он, начиная кружить по комнате, отчего у меня слегка закружилась голова. — Ты стояла в этом столпе света, как древняя, мстительная богиня, сошедшая с небес, чтобы явить этому серому миру свою скорбную, сияющую красоту! Все эти ничтожества, эти смертные козявки в своих дурацких костюмах, взирали на тебя со священным страхом и трепетом! Я плакал! Честное слово, я пролил скупую звездную слезу! Я так вдохновился, что написал поэму! Хочешь послушать?»

— Нет, — отрезала я глухим голосом из-под одеяла, которое в этот момент казалось мне единственным надежным убежищем от жестокой реальности. — Категорически. Нет. И если ты произнесёшь ещё хоть одно слово, я тебя дезинтегрирую.

«Но там такие строки! Такой надрыв! — не унимался он, декламируя с пафосом, достойным великого трагика на смертном одре.

— „О, дева света, золотой дракон,

Чей скорбный лик — вселенский унисон,

Ты светишь ярко, как большой плафон,

А рядом кот, прекрасный, как пион…“»

Плафон?! Пион?! У этого сгустка звёздной пыли явные проблемы с рифмами и чувством самосохранения.

— Люциан, — прошипела я, высовывая нос из-под одеяла и глядя на него самым испепеляющим взглядом, на который была способна. — Если ты не замолчишь в эту самую секунду, я начну светиться прямо сейчас, целенаправленно, и первым делом превращу твою драгоценную картофельную статую в горстку подгоревшего, склизкого, радиоактивного пюре. Я понятно излагаю?