Не та драконица для ректора

Глава 17: Враг? Или просто ревнует?

После моего феерического провала на экзамене по алхимии, который, к слову, магистр Гролин мне всё-таки каким-то непостижимым гномьим чудом зачёл, жизнь моя окончательно пошла вразнос. В зачётке напротив графы «Алхимия» красовалась размашистая, но твёрдая подпись и туманная, но интригующая пометка: «Зачёт. За уникальный экспериментальный феномен, требующий дальнейшего изучения». Звучало так, будто я не зелье провалила, а открыла новый нестабильный химический элемент. Лизаветий, номер 119 в таблице Менделеева, символ Lz, свойства: светится при стрессе, взрывоопасен в обществе аристократок.

И вот с этой самой пометкой моя и без того странная, виляющая как пьяный гоблин на корпоративе жизнь в академии чётко и безжалостно разделилась на «до» и «после».

Раньше я была просто «странной новенькой с сомнительным происхождением и дурацким фамильяром». Статус, конечно, не самый завидный, но вполне себе терпимый. Что-то вроде местного городского сумасшедшего, на которого косятся, но в целом игнорируют.

Теперь же мой социальный статус претерпел значительный и, прямо скажем, пугающий апгрейд. Я стала «Лирой-Лампочкой, Неведомой Зверушкой, Возможно Взрывоопасна, Руками Не Трогать, При Вспышке — Падать На Пол И Закрывать Голову Руками».

Моя популярность, надо признать, достигла небывалых, почти стратосферных высот, правда, со знаком минус. Студенты больше не просто шарахались от меня в коридорах — они, кажется, за несколько дней разработали и внедрили целую систему раннего оповещения и гражданской обороны. Стоило мне только появиться в дальнем конце длинного, мрачного готического коридора, который и без меня нагонял тоску, как по цепочке, от одного замершего в ужасе студента к другому, проносилось паническое, сдавленное шипение: «Внимание, объект „Солнышко“ на двенадцать часов! Код „Золотой“! Всем в укрытие!», и коридор мгновенно пустел. Серьёзно, люди буквально вжимались в стены, ныряли в пустые аудитории и притворялись статуями. Я чувствовала себя так, словно по коридору шло невидимое привидение с острой, заразной формой дизентерии.

В столовой вокруг моего несчастного столика в углу образовалась невидимая, но очень ощутимая санитарная зона радиусом в три метра. Люди предпочитали есть стоя, ютиться вдесятером за столиком, рассчитанным на четверых, давиться бутербродами на ходу в коридоре, но только не садиться в пределах моей потенциальной «зоны поражения». Однажды я видела, как первокурсник, случайно уронивший вилку в мою сторону, посмотрел на неё с тоской, перекрестился и медленно попятился, оставив столовый прибор на поле боя.

Преподаватели тоже изменили тактику. Задавая мне вопрос на лекции, они теперь инстинктивно прищуривались и слегка откидывались на спинку стула, словно ожидая внезапной световой вспышки, которая может повредить их драгоценную сетчатку и оставить на память о моей персоне пару неприятных «зайчиков» в глазах. Профессор по истории магии, древний, как сам мир, старец, даже начал читать лекции в тёмных очках. Говорил, что у него светобоязнь обострилась. Ага, конечно. Прямо в тот день, как я засветилась на алхимии. Совпадение? Не думаю.

Я стала персоной нон грата, ходячим нарушением всех мыслимых и немыслимых правил техники безопасности и живым, сияющим доказательством того, что иногда гораздо лучше быть незаметной серой мышкой, чем золотым… ну, вы поняли, чем-то там, что светится без розетки и видимых причин.

«О, хозяйка, это же слава! Настоящая, оглушительная, трагическая слава! — не унимался Люциан, который был в неописуемом, почти экстатическом восторге от моего нового социального статуса. Он теперь материализовывался исключительно с трагическим выражением на своей звёздной физиономии. — Ты стала легендой! Загадкой, окутанной мистическим сиянием! Они боятся тебя, а страх, как известно, — это высшая, самая искренняя форма уважения! Теперь, когда ты проходишь мимо, они не смеются, они благоговейно шепчутся: „Это она, та, что светится во тьме… та, чья природа непостижима для простых смертных…“ Это же так поэтично! Так трагично! Я даже начал писать о тебе оперу. Рабочее название — „Тоска Золотого Плафона“».

— Люциан, — рычала я, зарывшись с головой в подушки в тщетной попытке спрятаться от всего мира, а в первую очередь от его неуёмного энтузиазма, в своей комнате. — Если я ещё раз услышу от тебя слово «плафон» в любом контексте, я найду способ засунуть тебя в настоящий, большой, стеклянный плафон и лично вкрутить в центральную люстру в Большом Зале. Будешь светить своими галактиками на радость публике, гений ты мой непризнанный.

Но был один человек во всей этой академии, которого моя новая, сияющая и сомнительная репутация бесила не просто до скрежета идеально отбеленных зубов. Она приводила её в состояние холодной, выдержанной, аристократической ярости, сравнимой разве что с яростью дракона, у которого из-под носа утащили любимую принцессу. Имя этому человеку было, разумеется, Виолетта.

Она, привыкшая быть центром вселенной, альфой и омегой всей академической пищевой цепочки, неоспоримой, самопровозглашённой королевой этого маленького мирка, вдруг, совершенно внезапно и оскорбительно для неё, оказалась на вторых ролях. Все шепотки в коридорах, все переглядывания за обедом, все жаркие обсуждения в курилках теперь были не о её новом, сшитом на заказ по последней парижской магической моде платье из кожи саламандры. И не об очередной блестящей победе в учебной магической дуэли. И даже не о том, как она испепелила взглядом очередного бедолагу-профессора, посмевшего поставить ей «отлично» вместо «блестяще».

Все, абсолютно все, говорили обо мне.

Её бесило до дрожи в кончиках идеальных, покрытых дорогим лаком ногтей, что студенты её *боятся* из уважения к её силе и древнему роду, а меня — *боятся по-настоящему*, как боятся неизвестного, непредсказуемого природного катаклизма вроде шаровой молнии или внезапного извержения вулкана. Её раздражало до зуда под безупречной кожей, что преподаватели смотрят на неё с привычным, подобострастным уважением, которое она считала само собой разумеющимся, а на меня — со смесью первобытного ужаса и живого научного интереса, словно я — редчайший, невиданный ранее экспонат, который может либо совершить прорыв в науке, либо взорвать всю лабораторию к чертям собачьим.