Не те Романовы

Введение. Романовы.

В дружной семье и в холод тепло.

Я знаю, что умираю. Это не страх, не паника - просто тихое, спокойное знание, которое живёт где-то в глубине сознания. Врачи говорят маме, что я в вегетативном состоянии, что нужно разговаривать со мной, рассказывать истории, создавать "позитивную атмосферу". Но я всё слышу, всё понимаю. И я знаю то, чего не знают они - времени у меня осталось совсем немного.

Меня зовут Айдай. Романова Айдай Мустафакызы. Да, странное комбо, согласна. Просто мы, конечно же, не те Романовы, о которых все думают, когда слышат эту фамилию. И даже близко не могли бы быть ими. Ведь мы - казахи. А фамилия у нас должна была быть “Рахмановы”, но во время СССР произошла путаница, казахские фамилии знали не все. Поэтому вместо Рахмановых нас записали как Романовых. С тех пор, так и осталась эта фамилия, прижилась, и её не стали менять.

Сейчас мне двадцать три года, и я лежу в реанимации городской больницы после падения с лошади. С Грозы - той самой кобылы, которую мама купила мне в память об отце. Это, конечно, не помогло прогнать тоску по папе, но было для меня ценным подарком и еще одним напоминанием о том, какая у меня прекрасная семья, и как меня в ней все любят.

Папа умер два года назад. Мустафа Романов. Ему было всего пятьдесят восемь лет, когда его сердце не выдержало. Мы так и не поняли, что это было. Может быть, тромб. Или другое - инсульт, инфаркт. Уже не столь важно. Тогда же это было шоком для всех. Ничего не предвещало беды. Я тогда жила в Астане. Вечером звонила маме, а она долго не брала трубку. Потом все таки взяла и со слезами на глазах попросила пока не звонить, сообщила, что папа упал в ванной, она вызвала скорую, и пока не понимает, что происходит. Через полчаса мне позвонил брат и сообщил: “Айдай, милая, папы больше нет”. Я тогда впервые услышала, как плачет мой брат, Адиль. Слезы сами потекли, а реакцией сначала был шок, я стала кричать: “Ты что шутить? Нельзя так шутить. Вообще не смешно. Как так? Как?”. Потом пришло осознание. Всю дорогу до Семея я молчала, плакала, и смотрела в окно. Друзья Адиля, которые были за рулем, пытались меня хоть как-то подбодрить. Они предлагали сладости, бургер, газировку, и прочее. Но разве что-то способно утешить ребенка, потерявшего родителя? Даже если тебе 40, 60 - ты никогда не готов к потере папы или мамы. Теряя одного родителя, мы словно теряем одно крыло. Теряя двух - перестаем летать вообще. Я была папиной дочкой - все так говорили. Внешне я действительно пошла в него: высокая, со светлой кожей, чёрными волосами и большими тёмными глазами. Правда, есть одна особенность - небольшой шрам между бровями, оставшийся от ветрянки в детстве. Мама всегда говорила, что это делает меня особенной, но я его и не стеснялась.

После папиной смерти я хотела уйти за ним. Серьёзно хотела. Мир без него казался неправильным, пустым, лишённым смысла. Мне казалось, что я лишняя в этой семье. Ведь правду говорят: Дочь всегда ближе отцу, а сын - маме. Так я себя и ощущала всегда: Папиной дочкой. Именно папиной. Не мамы, не брата, и не дедушки с бабушкой. Только папы. Он даже называл меня “Принценсулей”, а не принцессой, потому что “Принцесса” казалось слишком грубым словом для его любимой доченьки. Я не видела смысла жизни без отца. Не видела смысла чего-то добиваться, потому что мне хотелось каждую радость и гордость делить с папулей. Но потом было много разговоров по душам с мамой. Я видела, как ей тяжело. Если я потеряла отца, то она потеряла любовь всей своей жизни, человека, которого любила сорок лет. Я переехала обратно в Семей, чтобы быть ближе к родным и, особенно, к маме. И стала заниматься тем, чем давно хотела - начала писать книги, стихи, и песни. Большую часть времени я проводила дома или в магистратуре. И чтобы я совсем не свихнулась, мама купила мне Грозу - рыжую кобылу с характером, точь-в-точь как я сама. "Папа хотел бы, чтобы ты жила", - сказала мама тогда. И я поверила. Жила два года, училась любить жизнь заново, находила радость в мелочах. А теперь вот лежу здесь, подключённая к аппаратам, а Гроза стоит в конюшне без хозяйки.

- Доктор Нурланов, - слышу я голос мамы, - скажите мне честно. Есть ли надежда?

Мама. Романова Лейла Жумаковна. Ей недавно исполнилось шестьдесят, но выглядит она гораздо моложе. Смуглая, с каштановыми волосами и небольшими, но очень выразительными карими глазами. Мы с Адилем совсем на неё не похожи - пошли в отца. Но в последнее время я стала замечать, что мой взгляд становится всё больше похож на мамин. Хотя раньше все говорили, что я копия папы. Говорят, девушки, похожие на отца, самые счастливые. Как бы не так… Посмотрите, где я сейчас.

От мамы мне достались только аккуратный носик и пухлые губки - то, чего не было у папы. А ещё харизма и искренность, которые нельзя купить ни за какие деньги. На фотографиях молодости мама была красивой, дерзкой девушкой с длинными волосами, в которую когда-то влюбился мой отец. Несмотря на прошедшие годы, её лицо так и осталось милым. Прям так ей и говорили часто: “Лейла Жумаковна, вы такая миленькая”. А мы с мамой смеялись между собой над этим. Я её подтрунивала, когда она меня ругала: “Мама, что-то ты уже совсем не миленькая”, а она сразу переставала злиться.

- Лейла Жумаковна, - отвечает доктор Нурланов голосом, в котором я слышу профессиональное сочувствие, - состояние Айдай стабильное, но очень тяжёлое. Травма головного мозга серьёзная. Сейчас она находится в вегетативном состоянии.

- Что нам делать? - мамин голос дрожит, и мне хочется протянуть к ней руку, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но моё тело не слушается.

- Говорите с ней. Рассказывайте истории из семейной жизни, включайте её любимую музыку. Создавайте тёплую, знакомую атмосферу. Слух - последнее, что покидает человека. Она может вас слышать.

Да, слышу. Каждое слово, каждый вздох, каждую слезинку.

- А прогноз? - это голос Адиля, моего старшего брата. Он стоит у окна - я это чувствую. Адиль всегда становился у окна, когда нервничал.