Не те Романовы

Глава 3. Степь зовёт.

Я снова погружаюсь в сон. Или это не сон? В вегетативном состоянии грань между явью и грёзами стирается. Реальность растворяется, и я оказываюсь где-то между мирами - между жизнью и смертью, между прошлым и настоящим.

Сначала всё размыто, как сквозь туман. Но постепенно картинка проясняется, и я понимаю - я больше не Айдай. Я - Кульсары. Молодая, девятнадцатилетняя Кульсары, и мне нужно спасти младшего брата.

Ночь. 1955 год. Деревня погружена в тишину, только где-то вдалеке воет ветер. Я стою у постели маленького Серика - ему всего пять лет, и он горит от лихорадки. Лицо красное, дыхание тяжёлое, губы пересохли. Старший брат Нурлан мечется по дому, не зная, что делать.

- Кульсары, - говорит он отчаянно, - в нашей деревне нет нужного лекарства. А до районной больницы три дня езды. Он не доживёт.

- А в Самсоновке? - спрашиваю я, хотя знаю ответ.

- В Самсоновке есть. Но это сорок километров через степь. И ехать нужно ночью - днём будет поздно.

Я смотрю на брата, на его пылающее личико, и принимаю решение.

- Седлай лошадь, - говорю я твёрдо.

- Кульсары, ты с ума сошла! - Нурлан хватает меня за плечи. - Одна, ночью, через степь? Да ещё с ребёнком на руках?

- А что ещё делать? Смотреть, как он умирает?

- Я поеду сам.

- Ты останешься здесь. Ты ведь и сам болеешь, еле держишься на ногах, что мы будем делать, если потеряем вас обоих? А я справлюсь.

Нурлан долго смотрит мне в глаза, потом вздыхает.

- Ты упрямая, как наш отец. Хорошо. Но берёшь Акбоза - он самый быстрый и надёжный.

Через полчаса я уже в седле. Серик завёрнут в тёплое одеяло и крепко прижат к моей груди. Акбоз - белый жеребец с умными глазами - нетерпеливо переступает с ноги на ногу. Он чувствует важность момента.

- Аллах шипасын берсін біздің Серікке, - шепчет мне вслед Нурлан, целуя Серика в лоб. - Пусть Аллах дарует исцеление нашему Серику.

И мы срываемся с места.

Сначала дорога идёт по знакомым тропам, мимо домов односельчан. Но вскоре деревня остаётся позади, и начинается степь. Бескрайняя, величественная казахская степь.

Луна висит высоко в небе, освещая серебристым светом волнующееся море травы. Ковыль шелестит на ветру, создавая мелодию, которую знают только степные дети. Воздух чист и прохладен, пахнет полынью и свободой.

Акбоз летит, как ветер. Его копыта едва касаются земли, грива развевается, и кажется, что мы не скачем, а парим над степью. Серик тихо стонет у меня на руках, но я чувствую - он ещё держится.

- Терпи, братишка, - шепчу я ему в ухо. - Скоро будем на месте. Скоро тебе станет лучше.

Степь простирается до самого горизонта. Холмы сменяют равнины, равнины переходят в холмы. Где-то вдалеке виднеются силуэты сайгаков - они замерли, наблюдая за нашим стремительным полётом, а потом растворяются в ночи.

Красота вокруг потрясающая. Звёзды усыпали небо так густо, что кажется - протяни руку и сорвёшь горсть небесных алмазов. Млечный Путь тянется через весь небосвод, как дорога в бесконечность. Такого неба не увидишь в городе - только здесь, в степи, где нет ни одного лишнего огонька, можно понять истинное величие космоса.

Ветер играет с моими волосами, и я чувствую себя частью этого мира - древнего, вечного, неизменного. Мои предки тысячи лет скакали по этой земле. Здесь жили и любили, рожали детей и хоронили стариков, радовались и страдали поколения казахов.

Акбоз знает дорогу. Он родился в этих местах, и степь для него - родной дом. Он обходит овраги, выбирает самые удобные тропы, чувствует каждую кочку и каждый камень.

- Молодец, мой хороший, - говорю я, поглаживая его шею. - Ты понимаешь, как важно то, что мы делаем.

Час проходит за часом. Степь не кончается. Она живёт своей жизнью - в траве шуршат мелкие зверьки, где-то вдалеке кричит сова, изредка мелькают огоньки глаз ночных хищников. Но ничто не пугает меня. Я дочь степи, и степь меня защищает.

Серик становится всё тяжелее. Лихорадка не спадает, и я чувствую, как горячо его тело даже через одеяло. Время играет против нас.

- Быстрее, Акбоз, - прошу я. - Ещё быстрее.

И жеребец откликается. Он летит теперь так, что земля мелькает под копытами сплошной полосой. Грива хлещет по лицу, ветер свистит в ушах, но я не боюсь. Я знаю - мы успеем.

Постепенно пейзаж начинает меняться. Степь становится более холмистой, появляются редкие деревья. Значит, приближаемся к Самсоновке.

Но вместе с этим что-то меняется и во мне. Или в самом сне. Краски становятся менее яркими, воздух - более тяжёлым. Красота степи начинает казаться зловещей.

Луна прячется за облака, и мир погружается в полумрак. Ветер усиливается, становится холоднее. Акбоз начинает спотыкаться - то ли устал, то ли дорога стала труднее.

- Что происходит? - шепчу я, но голос мой звучит странно, как будто доносится издалека.

Серик в моих руках становится всё тяжелее. Нет, не тяжелее - он словно растворяется. Я смотрю вниз и с ужасом вижу, что держу уже не ребёнка, а что-то неопределённое, туманное.

- Серик! - кричу я, но звука нет. Голос пропал.

Степь вокруг темнеет. Трава чернеет, звёзды гаснут одна за другой. Красота превращается в кошмар. Холмы становятся похожими на могилы, редкие деревья - на виселицы.

Акбоз под мной тоже меняется. Его белая масть тускнеет, становится серой, потом чёрной. Он больше не летит - он спотыкается, задыхается, падает.

- Нет! - пытаюсь крикнуть я. - Не сейчас! Мы почти добрались!

Но жеребец заваливается набок. Я чувствую, как лечу в пропасть, как земля уходит из-под ног. Серик исчезает из моих рук, растворяется в воздухе.

Я лечу и лечу, и понимаю - это не Кульсары падает. Это я, Айдай, снова переживаю своё падение с Грозы. Сон смешивается с реальностью, прошлое с настоящим.

Удар. Боль. Темнота.

Резкий электрический разряд пронзает моё тело. Я чувствую, как каждая клетка вздрагивает, как сердце судорожно сжимается и начинает биться снова.