Не те Романовы

Глава 11. Без детства.

Сон приходит медленно, как тёмная вода, затягивающая в глубину. Но это не обычный сон - это что-то более глубокое, более пронзительное. Я погружаюсь в воспоминания, которые не принадлежат мне, но живут в моей крови, в моих генах, в семейной памяти.

И вдруг я не Айдай. Я - маленькая девочка в рваной одежде, стоящая у порога чужого дома. Холодный ветер казахской степи пронизывает насквозь, а в животе сосёт от голода. Это тридцатые годы прошлого века, время великого голода в Казахстане.

Меня зовут Сания. Мне семь лет, и я только что потеряла родителей.

Голод пришёл незаметно, как волк, подкрадывающийся к отаре. Сначала исчез скот - его забрали в колхозы или он умер от бескормицы. Потом кончилась мука, потом - всё остальное. Люди ели траву, кору деревьев, варили суп из кожаных ремней.

Мои родители умерли в течение одной недели. Сначала мама - она отдавала мне свою долю еды и ослабела настолько, что не смогла встать с постели. Потом папа - он пытался найти хоть что-то съестное и замёрз в степи, возвращаясь домой.

Я осталась совсем одна в пустом доме, где не было ни крошки хлеба.

Соседи, сами еле живые от голода, не могли меня взять. У каждого свои дети, свои проблемы. Кто-то сказал: "Есть у твоей матери сестра в соседнем ауле. Иди к ней."

И я пошла. Босиком, в рваном платье, через заснеженную степь. Шла два дня, ночевала в заброшенных домах, ела снег, когда хотелось пить.

Когда я добралась до дома тёти, ноги мои были в кровавых ранах, а губы посинели от холода.

Тётя открыла дверь и долго смотрела на меня, не узнавая.

- Ты кто? - спросила она наконец.

- Я Сания, - прошептала я еле как. - Дочка вашей сестры Айгуль. Мама с папой умерли.

Лицо тёти не выразило ни сочувствия, ни радости. Только усталость и раздражение.

- Заходи, - сказала она неохотно. - Но знай сразу - мы сами еле концы с концами сводим. Но казахи не бросают своих.

В доме тёти было тесно и холодно. Её собственные дети - трое сыновей и две дочери - смотрели на меня как на лишний рот. Муж тёти, дядя Касым, был человеком жёстким и скупым.

- Раз уж пришла, будешь работать, - сказал он мне в первый же день. - Дармоедов я не кормлю.

И я работала. В семь лет я делала всё, что могла: носила воду, собирала кизяк для топлива, помогала готовить еду, присматривала за скотом. Работала с утра до ночи, в любую погоду, даже когда болела.

Еды мне доставалось меньше всех. Сначала ели дядя Касым и его сыновья, потом тётя и её дочери, а мне оставляли объедки. Часто я ложилась спать голодной.

Одежды у меня тоже почти не было. Донашивала старые вещи двоюродных сестёр, уже много раз заштопанные. Зимой мёрзла, летом изнывала от жары в тяжёлых тряпках.

- Ты должна быть благодарна, - говорила тётя, когда я иногда жаловалась. - Мы тебя приютили, кормим, одеваем. На улице бы давно сдохла.

Двоюродные братья и сёстры относились ко мне как к прислуге. Могли ударить, если я что-то делала не так. Могли заставить выполнять свою работу. Могли просто так накричать, когда у них было плохое настроение.

- Ты не наша, - говорили они. - Ты здесь из милости живёшь.

Самым трудным было то, что я постоянно чувствовала себя лишней, ненужной, чужой. В этом доме не было места для моего детства, для моих слёз, для моих мечтаний.

Когда мне исполнилось восемь лет, меня начали брать работать в поле. Колхозная работа была тяжёлой даже для взрослых, а для маленькой девочки - просто непосильной.

Я полола свёклу под палящим солнцем, когда температура поднималась до сорока градусов. Руки покрывались мозолями, спина болела от постоянного наклона, а солнце жгло так, что кружилась голова.

Зимой я чистила хлев, таскала навоз, кормила скот. Руки трескались от холода, ноги мёрзли в дырявых валенках, но работать надо было в любую погоду.

- Работай быстрее! - кричал на меня бригадир. - Или домой без хлеба пойдёшь!

И я работала. Из последних сил, превозмогая боль и усталость. Потому что знала - если не буду работать, меня выгонят из дома. А идти мне некуда.

Когда я серьёзно заболевала - а это случалось часто, - никто не жалел меня и не давал отдохнуть.

- Все болеют, а работают, - говорил дядя Касым. - И ты работай. Болезни от лени бывают.

Я помню, как однажды зимой у меня была высокая температура, болело горло, мучил кашель. Но меня всё равно отправили чистить хлев. Я работала, шатаясь от слабости, и в конце концов упала прямо в навоз.

Когда меня нашли, я была без сознания. Тётя принесла домой, напоила горячим чаем с травами. Но на следующий день, как только температура спала, снова отправила работать.

- Лежать будешь, когда умрёшь, - сказала она. - А пока жива - работай.

У меня не было детства в обычном понимании этого слова. Не было игрушек, игр, беззаботности. Не было новой одежды, сладостей, подарков на день рождения.

Я не помню, чтобы кто-то обнял меня, пожалел, сказал ласковое слово. Не помню, чтобы кто-то интересовался моими мыслями, чувствами, мечтами.

Когда другие дети играли, я работала. Когда они учились в школе, я пасла скот. Когда они спали в тёплых постелях, я ночевала в холодном сарае, если провинилась в чём-то.

Меня выбрасывает из бабушки и я смотрю на все как бы со стороны.

В суровый мороз, когда другие дети сидели дома у печки, Сания гнала скот на пастбище. Её маленькие ноги проваливались в снег, ветер пронизывал насквозь старую, рваную одежду, но она не смела жаловаться.

В невыносимую жару, когда солнце палило так, что земля трескалась, девочка работала в поле. Пот заливал глаза, голова кружилась от жары и недоедания, но работу нужно было делать.

- Что стоишь? - кричал дядя. - Работай быстрее! На хлеб зарабатывать надо!

А когда Сания серьёзно заболевала - что случалось нередко от постоянных лишений и тяжёлой работы - её всё равно заставляли вставать.

- Лежебока нашлась, - ворчала тётя. - Больная, видите ли. А кто работать будет?