Не те Романовы

Глава 12. Суровые времена.

Сначала я не понимаю, чьи это воспоминания. Всё размыто, как в тумане. Я словно проваливаюсь в чужую память, в чужую боль, в чужую жизнь. И постепенно понимаю - это дедушка Рамазан. Мой дедушка по папиной линии, папин отец, человек, которого я никогда не видела, но чьи гены живут во мне.

1914 год. Мне шестнадцать лет, и война уже гремит по всей Европе. Но до наших казахских степей она ещё не дошла. Пока что. Я пасу овец на летних пастбищах, слушаю рассказы старших о том, что творится в мире. Не знаю ещё, что эта война заберёт у меня лучшие годы жизни.

Отец говорит: "Рамазан, ты уже мужчина. Пора жениться, обзаводиться хозяйством." А я думаю только о лошадях, о степи, о том, как хочется увидеть мир за горизонтом. Молодость - она такая. Кажется, что всё впереди, что время бесконечно.

Но время оказалось коротким. Очень коротким.

1916 год. Восстание. Казахи поднялись против царской власти, против мобилизации на тыловые работы. Я не понимал тогда всех политических тонкостей. Понимал только одно - нас, казахов, хотят использовать как рабочий скот. Копать окопы, строить укрепления, умирать не за свою землю.

"Не пойду!" - кричал я отцу. "Лучше умру здесь, в родной степи, чем буду рабом где-то на чужбине!"

Отец смотрел на меня с болью в глазах. "Сын, - говорил он, - иногда приходится выбирать между смертью и бесчестьем. А иногда и того выбора нет."

Мы ушли в горы. Вся наша семья, весь наш род. Зима 1916-1917 была жестокой. Снег по пояс, мороз такой, что дыхание замерзало в воздухе. Еды почти не было. Ели кору деревьев, варили суп из кожаных ремней.

Первыми умирали старики и дети. Мой младший брат Касым не дожил до весны. Ему было всего восемь лет. Я держал его на руках, когда он умирал, и клялся - если выживу, никто больше не будет умирать от голода в моей семье. Никто. Но как же я ошибался…

Весной 1917-го мы спустились с гор. Из нашего рода в сто человек осталось тридцать. Остальные лежали под снегом, в безымянных могилах.

Я изменился за эту зиму. Из беззаботного юноши превратился в мужчину с железной волей. Понял простую истину - мир жесток. И чтобы выжить, нужно быть ещё жестче.

1918 год. Гражданская война. Красные, белые, басмачи - все воюют против всех. А мы, казахи, просто пытаемся выжить между всеми этими фронтами.

Меня мобилизовали в Красную Армию. Дали винтовку, сапоги и сказали: "Иди, воюй за светлое будущее." Какое светлое будущее? Я видел только смерть вокруг.

Первый бой был под Семипалатинском. Белогвардейцы атаковали наши позиции на рассвете. Пули свистели над головой, рядом падали товарищи. Я лежал в окопе и думал: "Вот она, смерть. Пришла за мной."

Но не взяла. В тот день не взяла.

Командир нашего полка, русский офицер Петров, был человеком справедливым. Он не делил солдат на русских и инородцев. Говорил: "В бою все равны. Пуля не спрашивает национальность."

Я быстро выучился воевать. Не потому что любил войну - просто хотел выжить. Стал снайпером. Мог попасть в цель с трёхсот метров. Товарищи говорили: "Рамазан, у тебя глаз соколиный."

Первого человека убил в девятнадцать лет. Белый офицер, молодой, красивый. Наверное, тоже чей-то сын, чей-то жених. Я прицелился, выстрелил - и он упал. Просто упал и больше не встал.

Ночью я не мог спать. Всё думал о том парне. Кто он был? О чём мечтал? А теперь лежит в чужой земле, и никто даже не знает его имени.

Но потом привык. Страшно сказать, но привык убивать. Война делает из людей зверей. А из зверей - машины для убийства.

1919 год. Тифозная эпидемия. Половина полка слегла. Лазарет переполнен, лекарств нет. Люди умирают как мухи.

Я тоже заболел. Лежал в бреду две недели. Видел умершего брата Касыма, родителей, всех, кто остался в той проклятой зиме в горах. Они звали меня к себе: "Рамазан, иди к нам. Здесь хорошо, здесь нет войны."

Но я не пошёл. Цеплялся за жизнь как за соломинку. "Не умру, - говорил себе. - Не дам им этого удовольствия. Выживу назло всем."

И выжил. Когда встал с койки, весил на двадцать килограммов меньше. Но был жив.

Полковой врач, еврей Абрамович, сказал: "Рамазан, у тебя организм как у медведя. Такие не умирают от болезней."

1920 год. Бой под Актюбинском. Нас окружили белые. Три дня сидели в окружении, без еды, почти без воды. Боеприпасы на исходе.

Комиссар собрал оставшихся бойцов: "Товарищи, положение тяжёлое. Можем прорываться или сдаваться. Кто за прорыв?"

Все подняли руки. Русские, казахи, татары - все. Смерть в бою лучше плена.

Прорывались ночью. Я шёл в первых рядах с гранатой в руке. "Если ранят, - думал, - взорву себя вместе с врагами. Живым не дамся."

Прорвались. Из ста двадцати человек вышло тридцать. Я был среди них. Опять повезло. Или не повезло - кто знает.

1921 год. Война кончилась, но не для меня. Меня отправили воевать с басмачами в Среднюю Азию. Другая война, другие враги, но та же смерть.

В пустыне Кызылкум чуть не умер от жажды. Три дня блуждал без воды. Язык распух, губы потрескались, в глазах темнело. Видел миражи - озёра, реки, родные степи.

На четвёртый день наткнулся на колодец. Вода была солёная, грязная, но показалась слаще мёда. Пил и плакал от счастья.

Местный старик-узбек, который привёл меня к колодцу, сказал: "Сын мой, Аллах хранит тебя. Значит, у тебя есть важное дело в этой жизни."

Может, и было. Только я тогда не знал какое.

1922 год. Ранение. Басмачи напали на наш отряд в ущелье. Пуля попала в левую ногу, раздробила кость. Товарищи оттащили меня в укрытие, но положение было отчаянное.

Санитар Иванов, парень из Рязани, перевязал рану и сказал: "Рамазан, нога плохая. Может, и отрежут."

"Не отрежут, - ответил я. - Без ноги я не казах. Лучше умру."

Месяц лежал в госпитале в Ташкенте. Врачи действительно хотели ампутировать. Но я не дал. Грозился застрелиться, если тронут ногу.

Главврач, немец Мюллер, сказал: "Упрямый, как осёл. Но, может, это и спасёт тебя."