Не того поля ягода

Глава 2. Где я?

Пришла в себя я в жарко натопленной комнате. Но всё мое тело еще содрогалось, слишком хорошо оно помнило ту ледяную ванну.

Я открыла глаза и увидела незнакомую женщину. Среднего роста, полную. Со сразу показавшимся мне неприятным лицом. И на этом лице будто застыла гримаса брезгливости.

— Ты зачем полезла в воду, дурёха? — спросила она таким же неприятным голосом.

Я не знала, кто она, но не ответить было бы невежливо. Тем более, что, возможно, именно она меня спасла.

— Я не хотела, чтобы она утонула.

Насквозь промокшая собака всё еще стояла у меня перед глазами. Мне оставалось лишь надеяться, что ей тоже помогли.

— Ну, утопла бы она, так что с того? Ей уж лет семьдесят, поди, отжила свое.

Лет семьдесят? Да что она такое говорит? Собаки столько не живут!

— Эй, Палашка! — крикнула женщина куда-то в темноту. — Ты когда на свет появилась?

Оттуда выступила еще одна женщина — постарше, чуть повыше и гораздо худее. Обе они были странно одеты. Прежде такую одежду я видела только в кино.

— В семь тыщ семьдесят третьем году, — послушно, но при этом не без сдержанной гордости ответила вторая.

— Надо же! — удивилась первая. — Значит, на десяток лет моложе, чем я думала.

Я наверняка ударилась головой о лёд, когда попала в воду. И теперь мне слышалось невесть что.

— Семь тысяч каком? — ахнула я. — Да вы с какого события ведете отсчет? От сотворения мира?

Я была уверена, что пошутила. Но они обе воззрились на меня с изумлением. Словно какую-то глупость сказала я сама. И кажется, они совсем не пытались меня разыграть.

А может быть, они староверы? Или кто там еще не принял случившихся несколько сотен лет назад реформ?

— Видишь, до чего ты ее довела, Палашка? — со злостью спросила первая. — А ну как рассудок к ней не вернется? Что мы с такой убогой делать станем? И чего тебя на реку-то понесло?

— Так известно чего, Агриппина Авдеевна, — хмуро ответила вторая. — Дочка ваша Дарья Мироновна погадать захотела. А для этого ей вода из проруби занадобилась. А я сослепу с основной-то тропы свернула, вот и ступила на тонкий лед. Кто же знал, что Мария Мироновна спасать меня кинется?

Мария Мироновна? Но я Мария Александровна! А ведь говорили они явно обо мне. И когда та, которую называли Палашкой, смотрела на меня, то в ее глазах блестели слёзы.

— А я давно Мирону Павлинычу говорила, чтобы гнал тебя из дому, — проворчала, направляясь к дверям Агриппина Авдеевна. — Проку от тебя уже никакого.

А Палашка и не думала возражать. Только поклонилась еще ниже. А когда дверь за первой женщиной закрылась, вторая с неожиданной для ее возраста резвостью оказалась возле моей кровати.

— Выпей вот, ласточка моя, тебе и полегчает.

И она поднесла к моим губам глиняную кружку с какой-то ужасно пахнущей бурдой. И на вкус эта бурда была ничуть не лучше.

Я смогла сделать только один глоток и сразу же закашлялась.

— Вот и ладно, вот и хорошо! — почему-то обрадовалась Палашка. — С кашлем-то вся твоя хворь и выйдет.

И хворь действительно выходила. С каждым следующим глотком. А сознание прояснялось. Вот только это прояснение пугало меня теперь куда больше.

Потому что я вдруг начала вспоминать то, чего никогда не было в действительности. Чего просто не могло быть.

И особенно ясно я вспомнила тот день, когда услышала донесшийся с реки полный отчаяния крик моей няньки Пелагеи — той самой Палашки, что сейчас поила меня травяным отваром. И как кинулась на этот крик и увидела няньку в ледяной воде.

Я даже потрясла головой, прогоняя эту картину. Потому что всё это было неправдой. Потому что в это время я была совсем в другом месте. И спасала я не Палашку, а незнакомую мне собаку.

И никогда я не носила таких длинных, украшенных вышивкой сорочек, что была сейчас на мне. И не знала тех диковинных слов, что говорила сейчас старая няня.

Или всё-таки знала?

Но окончательно я поняла, что случилось, только когда поднялась на ноги и вышла из дома. Потому мир вокруг меня был не моим.

Бревенчатые избы, лошади с санями, мужики в овчинных тулупах и женщины в длинных, надетых мехом внутрь шубах.

Я никогда не видела этого прежде. И тем не менее, я знала тут всё. Каждую улицу этого северного города. Потому что этот город был мне родным. И не только мне, а и той Марии Мироновне, в тело которой я попала.

Теперь в этом не было уже никаких сомнений. Что она — это теперь я. И что вместе с ее телом мне досталась и ее память. И в моей голове ее память боролась с моей собственной. И я понимала, что рано или поздно моя память эту борьбу проиграет. И я забуду всё то, что было прежде.

А я не хотела забывать. А значит, я должна была сделать всё, чтобы вернуться назад. Чего бы мне это ни стоило. Раз один раз мы с Марией Мироновной смогли поменяться местами, значит, сможет сделать это снова. Вот только понять бы, как.

В университете я училась на историческом факультете, и мне несложно было разобраться в здешнем летоисчислении.