Не того поля ягода

Глава 3. Сокол ясный

То, что девушка, в тело которой я попала, тоже была Марией, оказалось весьма кстати. Так я хотя бы откликалась на свое имя. И то, что ее память сохранилась у меня, было большим подспорьем.

Да, я не всегда реагировала так, как реагировала бы она сама. Иногда я не с первого раза понимала какие-то слова, которые в нашем времени не то, что считались устаревшими, а не использовались вообще. Ланиты вместо щек, рамена вместо плеч, чресла вместо поясницы. От всего этого иногда я просто сходила с ума.

Но каждый раз успокаивала себя тем, что всё это было куда лучше, чем если бы я так и осталась подо льдом на реке. Да, всё тут было непривычным, но живым и даже интересным.

Так не понравившаяся мне Агриппина Авдеевна оказалась мачехой Марии Мироновны. И мачехой она была в полном смысле этого слова. Я не знала, слышала ли от нее настоящая Маша Ковригина хоть одно доброе слово. Я, по крайней мере, не слышала ни разу. И ладно бы этих добрых слов у нее в обиходе не водилось вовсе. Но нет, она легко находила их для своей родной дочери.

Единокровная сестра Дашенька поначалу показалась мне довольно милой. Красавицей она не была, но у нее были румяное улыбчивое лицо, статная фигура и длинная светлая коса.

Вот только довольно скоро я поняла, что улыбка ее почти всегда была фальшивой. И все гадости своей сестрице Маше она тоже делала с улыбкой на устах.

Дашу родители холили и лелеяли, а вот положение ее старшей сестры мало чем отличалось от положения служанки. В доме были слуги, и Маша работала наравне с ними. И только по большим праздникам ей дозволялось надевать нарядное платье и вместе с семьей выезжать в церковь.

В первые дни я даже думала, что у Маши не было не только матери, но и отца. Потому что если бы он был, то разве мог не возмутиться тем, как обращалась Агриппина Авдеевна с его старшей дочерью?

Но как только я оправилась от болезни и вышла из своей каморки, то обнаружила, что Мирон Павлинович вполне себе жив и здоров. И когда я в первый раз села за стол вместе с семьей, он даже изволил обратить на меня внимание.

— Выздоровела, стало быть? — спросил он. — Вот и хорошо, вот и ладно. Скоро Понарины прибыть обещали. Нехорошо бы вышло, кабы ты не оправилась.

Уже позднее я поняла, что хозяйкой в доме была именно Агриппина Авдеевна, а Мирон Павлинович просто старался ей не перечить. Собственное спокойствие ему было дороже благополучия дочери.

А вот старая нянюшка, воспитывавшая еще Машину мать, девушку действительно любила. И именно она стала для меня тем огоньком в этом суровом мире, который давал и свет, и тепло.

— Ты потерпи, милая! — увещевала она меня. — Скоро уж жених твой приедет, вот и наладится всё. И увезет тебя сокол ясный в терем свой, где станешь ты хозяйкой.

Из всех Ковригиных будущего мужа Маши видел только Мирон Павлинович, да и тогда, когда тот еще под стол пешком ходил. А мнением по этому поводу самой невесты никто и не интересовался. О браке этом договорились много лет назад.

Для меня это было чем-то противоестественным. А как же любовь? Или хотя бы уважение? Разве без этого брак может быть счастливым?

Но, как известно, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. У женщины в этом времени было не так много возможностей. Сбежать из дома и наняться в услужение? Да кто бы меня взял? Да и далеко ли убежишь без денег? Вернут к Ковригиным и посадят под замок.

Так что Никита Понарин и мне виделся уже тем самым добрым молодцем, который спасет заточенную в башне девицу. И его приезда я ждала со смесью волнения и надежды.

И тем больнее было услышать от него:

— А ведь говорил я вам, батюшка, что не ко двору она нам будет. Не того она поля ягода.

Чтобы не расплакаться, я закусила нижнюю губу, и от этого, должно быть, показалась жениху еще большей дурнушкой.

Понарин-старший шикнул на сына, и тот прикусил язык. Но пока мы шли в избу, я видела, что он всё косился на разряженную как царевна Дарью.

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять — не будет он меня любить. Даже если не откажется жениться. И уважать тоже не будет. Я просто попаду из одной тюрьмы в другую.

Слуги уже торопливо накрывали на стол. Дорогие гости сидели под божницей вместе с Мироном Павлинычем и Агриппиной Авдеевной. А нас с Дарьей посадили чуть поодаль. Мачеха постаралась, чтобы мы с сестрой сидели рядом, чтобы выгодная для ее дочери разница между нами еще больше бросалась в глаза.

И жених был мрачен как туча. А вот Даша привычно улыбалась. Светила словно солнышко. Я же улыбнуться заставить себя так и не смогла.

— А здорова ли Мария Мироновна? — донесся до меня вопрос Кузьмы Ильича. — Уж больно она бледна.

Мирон Павлиныч ответить не успел, за него это сделала супруга:

— Врать не буду — Машенька слаба здоровьем. Уж что только мы ни делали, ничего впрок не идет. Да ведь и матушка ее была болезной, в кого бы ей уродиться-то?

Понарин-старший невесело вздохнул:

— А Никитке бы справная баба нужна. Мы не сказывали еще никому, но едет он на три года в саму столицу жильцом*. А это, сами понимаете, откроет ему дорогу к чинам при дворе государя-батюшки.