Не того поля ягода

Глава 5. Дорога в первопрестольную

Я слишком хорошо понимала, что это будет значить. Что я стану служанкой у единокровной сестры. Бесплатной служанкой. Которой не нужно платить жалованье, и на которую можно прикрикнуть. И у которой, в случае чего, можно найти поддержку. Ведь Маша всегда пожалеет и подбодрит.

И я впервые за все те недели, что провела здесь, осмелилась запротестовать. Кинулась в ноги папеньке и сказала, что не хочу уезжать из дома. Что далекая столица пугает меня.

Но Мирон Павлинович только погладил меня по голове и вздохнул:

— Да уж поезжай, Манюшка! Быват, совсем не надолго. Глядишь, следующей зимой уже дома будешь.

— Батюшка, да ведь мне девятнадцать уже! — решила я воззвать к голосу его разума. — А как двадцать будет, так меня никто и замуж не возьмет. Неужто вы хотите, чтобы я старой девой осталась?

Я видела — он сам был недоволен таким решением супруги, но возразить ей по привычке не решился.

— Ничего, Манюшка, и для тебя жених сыщется. К твоему возвращению мы с Груней как раз хорошую партию тебе подберем!

Я не сразу поняла, что Груня — это Агриппина Авдеевна.

А та ухватилась за идею дочери обеими руками. Наверно, увидела она в этом возможность унять свое волнение. Ведь теперь ее кровиночка будет в большом городе не одна.

Попробовала я сделать заход и с другой стороны.

— Ну, зачем я тебе в столице? — спросила я у сестры. — Я же тебя там только позорить буду. Ты вон какая — и умница, и красавица. И муж у тебя какой видный. Ну, чего ты нас с Пелагеей туда тащишь?

Но Дарья только расплакалась и не захотела ничего обсуждать. Чем ближе становился час отъезда, тем в большую панику она впадала. И даже наличие столь уважаемого мужа ее уже словно не радовало.

А уж когда мы стали садиться в сани, она и вовсе разрыдалась так, что, наверно, слышала вся улица. И Агриппина Авдеевна всё никак не могла выпустить ее из своих объятий. И только когда Никита, которому надоело ждать, вскочил на коня и выехал за ворота, мачеха, наконец, затолкнула ее в кибитку.

Наш маленький обоз состоял из трех саней. На первых ехал Кузьма Ильич с каким-то родственником, имени которого я не запомнила, на вторых мы с Дарьей и Пелагеей, а в третьих размещалось приданое, которое везли в новый дом. А молодой муж с дружкой ехали верхом.

На самом деле мне было любопытно посмотреть Москву. Узнать, какой была первопрестольная в это время. Хотя первопрестольной ее сейчас еще не называли. Это название даст ей через несколько десятков лет Петр Первый — после того, как перенесет столицу в Петербург.

Но одно дело отправиться в Москву как турист, с родителями и ненадолго. И совсем другое — в том качестве, в котором ехали туда мы с Пелагеей.

Да и дорога сама по себе радости не добавляла. Путь, который в нашем времени занял бы всего пару часов, тут растянулся на целый месяц. Нас задерживали то вьюга, то оттепель.

Насколько я понимала, Понарины были состоятельным людьми, но на ночлег мы часто останавливались на постоялых дворах, от которых меня бросало в дрожь. Крохотные то душные, то, наоборот, холодные каморки, где на кроватях было несвежее белье, а на стол подавали бурду, которую было страшно есть. Впрочем, вполне возможно, что других тут просто не было. Потому что мои спутники (и даже Дарья) отнюдь не роптали.

Более основательную остановку мы сделали в Вологде, в доме самих Понариных. И вот тут-то моя сестра впервые оказалась на моем месте. Потому что матери Никиты Таисье Павловне она не приглянулась.

Та смотрела на невестку свысока и не один раз за столом заводила разговор о том, что с женитьбой ее сынок поторопился. Трудно было не догадаться о причинах ее недовольства — она считала, что сынок прогадал, взяв в жены девицу из захудалого провинциального рода. В то время как мог бы найти себе невесту в Москве.

Да и сама Дарья ничем свекровь не поразила. В отличие от Маши, она не была искусна ни в вышивании, ни в шитье.

— Экая ты, девка, неумеха! — недовольно хмыкнула Понарина, когда сестра не смогла толково ответить ни на один вопрос о домашнем хозяйстве.

Дарья не знала ни цен на продукты на рынке, ни сколько платят домашней прислуге.

И я вдруг заметила, что теперь во взглядах, которые бросал на молодую жену Никита Кузьмич, было всё меньше восхищения и всё больше сомнений. Но дело было сделано, и пойти на попятную он не мог.

Свекровь пригрозила Дарье, что приедет с инспекцией к ней летом, и мы двинулись дальше на Москву. Сестра была расстроена таким приемом, и всю оставшуюся дорогу пыталась убедить не столько нас, сколько себя, что она непременно станет хорошей женой, и тогда-то Таисья Павловна переменит свое к ней отношение.

В Вологда от нашего обоза отделились первые сани — Кузьма Ильич остался дома.

Мы проезжали немало городов, в которых я бывала в двадцать первом веке — Ярославль, Ростов Великий, Переяславль. Но из окна кибитки все они, занесенные снегом, были похожи один на другой. В каждом из них было много храмов, чьи колокольные звоны сопровождали нас по всему пути.

А пару сотен верст до Москвы Никите и его приятелю надоело так медленно плестись, и они поскакали вперед, немало не заботясь ни о Дарье, ни о многочисленном приданом, что мы везли.