Не того поля ягода

Глава 10. В калашном ряду

— Наш-то ряд наособицу стоит, — с гордостью сказала мне Фёкла Ивановна Стужева — владелица лавки, торговавшей хлебом и калачами, — отдельно от других рядов. Чтобы хлебушек свежий дурных запахов не нахватался. Мы среди всех торговцев на площади первыми считаемся. Потому что хлеб всему голова. Со свиным рылом в калашный ряд не пролезешь.

Я уже поняла, что торговцы хлебом считались тут элитой. И ряд этот, в отличие от многих других, действительно был особенно чистым.

И в помощницы меня Фёкла Ивановна взяла только после того, как внимательно меня оглядела да кучу вопросов задала. Убедилась, что я чистоплотна, аккуратна и обходительна.

Сказала я ей, что приезжала в Москву с отцом по его торговым делам. Пошла гулять на ярмарку, да и заблудилась. А когда вернулась на постоялый двор, где батюшка останавливался, то оказалось, что он уже ушел с обозом обратно в Архангельск. И теперь мне нужно заработать денег, чтобы вернуться домой.

— В нашем деле ведь как? Слово грубое скажешь — и человек в другую лавку свою денежку понесет. А мог бы тебе ее отдать. А вот коли ласкова да приветлива будешь, так к тебе через пол-Москвы ходить станут, — поучала она, выкладывая на прилавок свежие товары.

А в лавке у нее чего только не было — хлеб ситный и решетный, калачи алтынные, грошовые, двуденежные и денежные, баранки, сковородники с ягодами разными, шаньги, пироги с рыбой и луком, сухари.

— Оголодаешь, ешь с лотка, — улыбнулась хозяйка. — Только старайся брать то, что в избытке. Или что заветрилось, залежалось. К концу дня, коли видишь, что товару много осталось, а покупатели не слишком зажиточные подходят да у лотков мнутся, так можешь цену немного сбавить, если они не один хлеб, а больше готовы купить.

Вместе с работой обрела я и кров — дом Фёклы Ивановны и ее мужа, пекаря Якова Васильевича, находился неподалеку, в Калашной слободе, возле церкви Иоанна Милостивого. В слободе этой, по утверждению моей нанимательницы, проживали не меньше сотни калашников и хлебников, да еще десятка три пирожников. И некоторые из них поставляли свою продукцию прямиков на царский двор. Это была самая элита, в которую Стужевы тоже надеялись рано или поздно пробиться. Потому что поставки ко двору избавляли от необходимости стоять за прилавком с раннего утра и до вечера и в дождь, и в мороз и торговаться с покупателями из-за каждого гроша.

— Если государевы люди с надзором придут, сама с ими не разговаривай, — строго-настрого велела мне Фёкла Ивановна, — отправь за мной какого-нибудь мальчишку.

— А чего государевым людям к нам в лавку приходить? — удивилась я.

— Известно, для чего, — хмыкнула она, — чтобы проверить, не слишком ли дорого мы хлеб продаем. Целовальники следят за этим строго.

— Целовальники? — еще больше изумилась я.

Даже в памяти Марии Мироновны не отыскалось такого понятия.

Но моему неведению Стужева не удивилась, Должно быть, она считала совершенно нормальным, что девица моего возраста мало что еще знала.

— Целовальники от посадов выбираются для исполнения всяких государственных дел — кто подати собирает, кто при суде состоит, а кто за исполнением государевых указов следит. А целовальниками их потому называют, что когда они клянутся исполнять свои обязанности честно, то крест целуют.

Оказалось, что за хлебным делом в Москве даже в семнадцатом веке был особый контроль. Специальная комиссия определяла цену, на которую обязаны были опираться все московские хлебники и калачники. Цена эта устанавливалась на основе учета всех издержек производства хлеба.

— Каждый год мы от них роспись получаем, сколько должен весить каждый хлеб при разной стоимости четверти муки. Уж всё-всё они учтут, не сомневайся. И сколько муки надобно, и сколько харчу работникам, и провозу до двора и из двора, и подквасья, и дров, и на лавку, и на тягло, и на свечи, и на помело, — она загибала пальцы, когда перечисляла всё это. А потом спохватилась и рассмеялась: — Ну, да ни к чему тебе всем этим голову забивать!

Работала я в ее лавке уже неделю. Самым главным неудобством было в этой работе одно — что на улице было очень холодно, и чтобы согреться, мне приходилось то и дело прыгать на месте да кутаться в несколько пуховых платков.

Жалованье было небольшое, но я пока была рада и этому. Накануне утром, отпросившись у Фёклы Ивановны, я сбегала к дому Понариных, подкараулила там отправившуюся на рынок Пелагею и рассказала ей о том, как устроилась на новом месте. Ох, и слёз было с обеих сторон!

Нянюшка пыталась созвать меня назад. Говорила, что Дарья с мужем в день моего ухода сильно повздорили, и будто бы оба уже сожалели о том, что меня прогнали.

Может быть, они и согласились бы, вздумай я вернуться, но этого теперь не желала уже я сама.

— Ладно, управляйся тут сама, — поднялась с бочонка, на котором сидела, Стужева. — А я за горячими калачами пойду.

Но не успела она отойти от лавки, как повернула назад.

— Покупательница идет особая, — пояснила она в ответ на мой недоуменный взгляд. — Я ее завсегда сама обслуживаю. Она ко мне за ягодными пирогами приходит для хозяйки своей. А хозяйка у нее непростая — сама великая старица Марфа, матушка государя нашего, царя и великого князя Михаила Феодоровича!