Не того поля ягода

Глава 13. В монастыре

Даже рассказывая о самой обычной пище, мне приходилось думать над каждым словом. Потому что скажи я что-то про простой и знакомый каждому из нас картофель, они и то не поймут. Не говоря уже о чём-то более экзотическом.

Поэтому начала я с основ. Решила, что при любых связанных с желудком болезнях такое питание точно не повредит.

— Говорил он, государыня, что пища должна быть мягкой, перетертой. Не горячей, не холодной, а теплой. И кушать следует понемногу, но часто, раз пять в день. Мясо нужно есть нежирное — куриное или кроличье.

Я хотела сказать еще про индейку, но удержалась, потому что не знала, есть ли она тут. В Архангельске, из которого я прибыла, такой птицы не было точно.

Но оказалось, что я всё равно допустила оплошность. Потому что государыня странно хмыкнула, а Устинья укоризненно покачала головой:

— Ты, девка, чего городишь-то? Государыня инокиня, она мясо вовсе не вкушает.

Конечно, я знала это, но почему-то от волнения не вспомнила.

Ну, что же, про алкоголь, значит, тоже можно было не говорить. Как и про ту вредную пищу, которой тут еще вовсе не было и которая стала причиной многих болезней желудка в нашем времени — газированные напитки и фастфуд.

— Бобы есть нельзя, — после паузы продолжила я, — свежие овощи, свежий хлеб.

— Ишь ты! — усмехнулась государыня. — И чего же мне вкушать остается?

Я посмотрела на нее растерянно. Я не знала, что сказать. Те варианты диеты, которые были в ходу у моей тети Лизы, здесь были неприемлемы.

— Говорила я вам, матушка, — засуетилась Устинья, — что незачем ее сюда было приводить. Разве какой-то немец нам указ? Да, может, и не доктор он вовсе, а самозванец какой. Виданное ли дело свежий хлеб не есть? С чего бы в нём быть чему-то дурному? Испокон веков ели, едим и есть будем.

Сначала я удивилась, почему она назвала доктора немцем — я ведь ни разу не упоминала его национальность. А потом поняла — в немцы тут могли определить любого иностранца. И слово это означало вовсе не принадлежность к Германии, а то, что человек, которого так называли, не говорил по-русски, то есть, для местных жителей, по сути, был немым.

Государыня махнула рукой, веля ей замолчать. И я заметила, что при этом лицо ее болезненно дернулось. Может быть, как раз из-за боли в желудке.

А потом она снова посмотрела на меня. И вдруг сказала:

— Тут пока останешься, при монастыре. На неделю. Сама будешь мне еду подавать. Вот и поглядим, правду ли говорил твой иноземец.

Я понимала, что возражать было бесполезно. Меня бы никто и слушать не стал. А потому я только поклонилась. Хотя, наверно, выражение моего лица моей собеседнице сказало больше, чем любые слова.

— Да ты не пугайся, — усмехнулась она. — Понимаю я, что ты за слова чужестранца ответ держать не можешь. Но уж коли назвалась груздем, так полезай в кузов! Мне, девка, нынче силы нужны, чтобы сына моего единственного по уму женить. А лекари из Аптекарского и Монастырского приказов ничего толкового сказать не могут. Если легче мне станет, не сомневайся — отблагодарю.

Она развернулась и пошла к дверям. Устинья, было, устремилась вслед за ней, но государыня что-то сказала ей, и та вернулась ко мне.

— Пойдем, девка, на ночлег тебя определю.

Мы вышли на улицу, прошли по двору и подошли к другому зданию, уже каменному. Именно тут, как я поняла, располагались монашеские кельи.

— Много ли тут монахинь? — полюбопытствовала я.

— Да почти сотня, — не без гордости ответила Устинья. — А еще послушницы и трудницы. Надеюсь, и ты без дела сидеть не станешь. Принесешь еду государыне и займись чем-нибудь пользительным. Готовить-то хорошо ли умеешь?

Я покачала головой. Готовить я умела. Но не в таких условиях.

— Я вышиваю хорошо.

Устинья довольно кивнула.

— Ну, тоже дело. В золотошвейки тебя, конечно, не определят, но вот другими нитями вышивать, может, и доверят.

Келья, в которой меня разместили, оказалась маленькой с крохотным же окошком, в котором сейчас был виден кусочек звездного неба.

В углу висела икона Спасителя, а на стоявшем под ней столике лежал молитвослов. Были здесь и две широкие лавки, служившие кроватями. На одной из них я увидела теплый платок.

— Тут трудница Ефросинья живет, — пояснила Устинья. — Она сюда уже месяц как прибыла и как раз хоругви вышивает. Она тебе монастырские правила и объяснит. А основная твоя забота — думать о яствах для государыни. Матушка Марфа Ивановна дела государственной важности вместе с сыном своим вершит, ей на недуги отвлекаться некогда. Поняла ли ты, девка?

Я кивнула. И она ушла, оставив меня одну. Чем я и поспешила воспользоваться. Сбросила верхнюю одежду и опустилась на лавку. Подушка и матрас были набиты сеном, но к этому я уже успела привыкнуть. А вот холод, который я ощутила, как только осталась в рубахе и сарафане, оказался неприятной неожиданностью.

Печи в келье, понятное дело, не было. Возможно, печь была одна на всё крыло и в морозы не могла отопить все помещения. Но жаловаться на это было бессмысленно. Это был монастырь, и об удобствах тут думать было не принято.