Не того поля ягода

Глава 15. Не суйся в волки, когда хвост тёлкин

Понарин шел как раз по направлению к нам. Я торопливо отвела взгляд и замоталась в платок так, что только нос торчал наружу.

— Озябла, что ль? — удивилась государыня.

Дело шло к весне, но еще стояли морозы. Хотя пряталась я сейчас совсем не от холода.

Пыталась мысленно убедить себя, что бояться зятя мне сейчас не нужно. Даже если он и приметит меня, устраивать скандал совсем не в его интересах. Мы же на территории Кремля, и слово матери царя тут несравнимо более весомое, нежели слово какого-то только-только поступившего на службу жильца.

Но мне совсем не хотелось, чтобы он опорочил меня перед Марфой Ивановной — ведь ей я сказала, что отстала в Москве от обоза отца. Вряд ли ей понравится такая ложь, пусть даже эта ложь была придумана безо всякой корысти.

Он шел по деревянной мостовой с гордо поднятой головой и смотрел по сторонам с плохо скрытой надменностью. Надетая на нем длинная одежда со стоячим воротником была подбита мехом и подпоясана кушаком. На голове — отороченная мехом шапка, на руках — рукавицы с широкими раструбами.

Выглядел он, надо признать, весьма представительно, и попавшийся ему на пути мужик, тащивший на плечах тяжелый мешок, испуганно метнулся в сторону и провалился в глубокий снег.

— А ну прочь с дороги! — рявкнул он, хотя путь и без того уже был свободен.

Если бы я шла одна, то тоже свернула бы куда-нибудь с мостовой, но Марфа Ивановна двигалась вперед как танк. А поскольку на ней было простое монашеское одеяние, то почтения Понарину она явно не внушила, ибо он и не подумал отвернуть.

Мостовая была узкой, и кому-то из нас всё равно пришлось бы сойти в снег, и по любым правилам сделать это должен был именно Никита Кузьмич. И нет, дело было вовсе не в том, что Марфа Ивановна была женщиной (это-то тут как раз скорее было недостатком). А в том, что была она старше его, и была она инокиней.

Но от новой должности у Панарина словно снесло крышу, и даже на монахиню он взглянул свысока. А уж когда за ее спиной он (как я ни отворачивала лицо) разглядел меня, то по лицу его и вовсе разлилось такое торжество, что я испуганно сжалась.

Нет, он не смолчит. Объявит во всеуслышанье, кем я ему довожусь. И хорошо если не обвинит меня в краже или в другом каком неподобающем поступке. А долго ли возвести на человека напраслину? Как говорится, добрая слава лежит, а худая впереди бежит.

И станет ли во всём этом разбираться государыня? Конечно, нет. Она просто выставит меня на улицу. Я для нее еще ничего хорошего не сделала, привыкнуть ко мне она еще не успела. Таких помощниц у нее наверняка полным-полно. Так что отдаст она меня Понарину и думать обо мне забудет.

Вот и выйдет, что весь мой бунт был напрасным. И придется мне вернуться в дом зятя и снова стать тихой мышкой, во всём послушной чужим желаниям. И хотя сама служба и при Фёкле на рынке, и при государыне в монастыре лёгкой отнюдь не была, тут я хотя бы чувствовала толику свободы.

А он уже ухмыльнулся и открыл рот, чтобы сказать что-то, когда рядом с нами вдруг остановилась лошадь, и спрыгнувший с нее всадник швырнул поводья чуть не в лицо Никите.

Тот вспыхнул, перевел взгляд на нового участника этой сцены, намереваясь испепелить его своим гневом. Да только на сей раз взглядом он схлестнулся не с женщиной и не с крестьянином, а с противником, который ему ни в чём не уступал.

Незнакомый мужчина был высок, и широкие плечи его тоже были горделиво расправлены. Несмотря на мороз, голова его была не покрыта, да и ворот кафтана был расстегнут.

Мне была видна только его спина, но не оставалось сомнений, что гневный Понаринский взгляд его ничуть не смутил. Напротив, это Никита отвел глаза и чуть наклонил голову, подтверждая, что на силу всегда найдется другая сила.

А всадник, между тем, грозно вопросил:

— Ты кто такой, нечестивец? И почему на дороге у государыни стоишь?

Теперь страх полыхнул во взгляде Понарина, что он спешно перевел на Марфу Ивановну. Был он в Кремле человеком новым, и теперь, осознав, какую допустил оплошность, он несколько раз переменился в лице.

— Смиренно прощения прошу, великая государыня! — он сдернул шапку и поклонился так низко, что нам стал виден его затылок.

Марфа Ивановна хмыкнула, но не посчитала нужным ничего говорить. Просто пошла вперед. А следом за ней пошла и я.

И Никите не оставалось ничего другого, кроме как сойти с дороги в снег. И когда я проходила мимо него, я заметила, с какой злостью он мял в руках шапку.

А потом услышала за своей спиной всё тот же грозный голос:

— Коня моего в конюшню отведи! Да присмотри, чтобы не напоили его вдруг с дороги!

Я оглянулась — выполнит ли зять приказ? Или теперь, когда государыня удалилась, осмелится возразить?

Но нет, Никита послушно взял узду и повел лошадь туда, куда указывал незнакомец.

Теперь я, наконец, увидела лицо мужчины. У него было не столько красивое, сколько выразительное лицо — прямой нос, четко очерченные скулы, волевой подбородок. Каштановые волосы развевались на ветру.

Я замешкалась, и Марфа Ивановна остановилась и повернулась ко мне. И на губах ее мелькнула странная улыбка.