Не того поля ягода

Глава 25. Хочется рыбку съесть, да не хочется в воду лезть

Она всё поняла по нашим лицам. И густой румянец вспыхнул на ее щеках. Она развернулась к дверям, спеша укрыться от наших пристальных взглядов.

А мне вдруг стало так жаль ее. Конечно, она собиралась обмануть царя не по своей воле, а потому, что ей было велено это сделать ее хозяйкой. Той самой надменной и, видимо, не слишком умелой дочерью окольничьего.

— Постой! — вскочила я с лавки. — Люди тут повсюду. Ты всё равно не сможешь найти место, где не было бы никого другого!

Будь дело летом, она могла бы выйти на улицу и спрятаться где-нибудь во дворе. Но за окном была зима, и даже тут, в палатах белокаменных было студено. А вышивать по шелку дрожащей от холода рукой было просто невозможно.

Она замерла на пороге. Конечно, понимала, что уже выдала себя перед нами. И боялась, что мы расскажем об этом другим.

А Потоцкая уже тоже подошла к дверям. И теперь стояла рядом с девушкой. А та стушевалась еще больше. Дернулась, и с плеч ее соскользнул шерстяной, сильно потертый платок. А под ним была грубая холщовая рубаха, казавшаяся особенно неприглядной на фоне бархатной телогреи Ефросиньи.

— Так что же хозяйка-то твоя, совсем неумеха? А разве не знает она, что царя-батюшку обманывать грешно? Другие-то сами рукодельничать будут. Как могут, как умеют. А она что же? На чужом горбу в рай захотела въехать?

Прозвучало это грубовато, но по сути было верным. И плечи девушки совсем поникли. Она и не думала оправдываться.

— Фрося, да что же ты девушку-то совсем запугала? — вмешалась я и тоже подошла к дверям.

Подняла с полу платок, набросила на дрожащие плечи. И увидела ее робко-благодарный взгляд.

— Как тебя зовут?

— Дуня, — она ответила так тихо, что я едва расслышала ответ.

Мы с Ефросиньей переглянулись. И Потоцкая, поколебавшись несколько мгновений, вздохнула:

— Ладно уж, оставайся! Только даже если мы с Маней про это не скажем, найдутся другие доброхоты. Шило в мешке не утаишь.

Дуня предпочла промолчать. А в темных глазах ее снова блеснули слёзы.

Но она вернулась в комнату, села поближе к третьему окну и достала пяльцы.

— А хозяйку твою как зовут? — полюбопытствовала Ефросинья.

— Анастасия Григорьевна Волконская, — прошелестела Дуня. — Только она не хозяйка мне, а сродственница. Матушка моя, Анна Константиновна, родной сестрой ее батюшке Григорию Константиновичу доводится.

— Сродственница, значит? — подивилась Потоцкая. — А что же она тебя вроде как за служанку держит?

Вопрос прозвучал грубовато, но девушка, кажется, не обиделась.

— Родителям ее я премного благодарна. Немало они для меня сделали. Так что помочь Анастасии Григорьевне это самое малое, чем я могу им отплатить. А вышивать она и сама умеет, вы не сомневайтесь. Только у меня это лучше выходит. Да и с шелком она прежде не работала.

— А ты неужто работала?

— Однажды довелось, — тут в голосе Дуни проскользнула нотка гордости. — На приданое как раз Анастасии рубаху шелковую расшивала. Лазоревые цветы по вороту, рукавам и подолу пускала. А рубаха-то тонкая как паутинка.

Теперь она позволила себе улыбнуться.

Тут на Фроловской башне как раз раздался бой часов, и я спохватилась:

— Да что мы с вами разговариваем-то? Работать надо!

Мы с Фросей вернулись к своему рукоделию, и Дуня тоже стала натягивать шелк на пяльцы. И вдруг она вскрикнула, а потом с губ ее сорвался странный звук — то ли стон, то ли рыдание.

Мы разом повернулись к ней. Ее вытянутая вперед правая рука тряслась, а с указательного пальца капала кровь.

Но куда страшнее было другое — то, что этой кровью уже измазана была белоснежная шелковая рубаха, что на следующий день должна быть вручена царю.

Глаза девушки от страха стали круглыми и потемнели. А губы прошептали:

— Ох, что же будет-то теперь?

И хотя говорила она, что доводится Волконской двоюродной сестрой, и что родственники вроде как приютили ее и о ней заботились, в этом нынешнем ужасе, что ее охватил, я увидела наглядно их к ней отношение. Она боялась сделать что-то не так. Боялась подвести сестрицу. Боялась ошибиться.

А ведь цена такой ошибки была велика. Ни много, ни мало, а корона царицы.

— Да что же ты неловкая-то такая? — воскликнула Ефросинья. — Испортила вон ткань-то.

Она выхватила из рук девушки пяльца с уже заправленной в них рубахой. Но стоило ей только взглянуть на них поближе, как она тоже взвизгнула и отбросила их в сторону.

— Да что с вами такое? — возмутилась я.

Но стоило мне подойти поближе, как я поняла, что их так напугало — в деревянные обода были вделаны острые металлические шипы.

— Значит, ты укололась не иголкой!

Теперь это было очевидно. Кто-то сделал это нарочно! Кто-то очень хотел вывести одну участницу из игры. А учитывая, что достались эти пяльца не провинциальной барышне, а одной из самых знатных участниц смотра, вряд ли это было случайностью.