Не тот мир 2: Этот мир Мой

Пролог — Цена столицы

На сорок первый день после осады Серый Брод снова учился спорить о деньгах.

Это было хорошим признаком.

Когда люди обсуждают, кому достанется новая крыша, значит, они хотя бы уверены, что доживут до дождя.

Рынок восстановили наполовину. Западную галерею поддерживали временные балки, пахнущие сырой смолой. На месте трёх сгоревших лавок стояли столы с глиняными табличками: имена владельцев, размер ущерба, выплаченная доля и остаток долга. Над каждым столом висел разный цвет ткани. Синий означал город. Красный — Совет. Чёрный — Орден. Серый — моя доля.

Серых полос было больше всего.

Я стоял в центре площади без маски. За месяц люди привыкли к чёрному лицевому слою, который не моргал вовремя и не потел даже у печей. К настоящему лицу они привыкали хуже.

Мира Верн сидела на краю фонтана рядом с Сайлой. Девочка выросла за тридцать дней примерно на одну ненависть. Раньше она смотрела на броню. Теперь — на меня.

Это было честнее.

На длинном столе перед Рован лежал временный договор. Тот самый, который позволял мне управлять древней инфраструктурой и не позволял называть жителей её частью. За месяц документ стал толще втрое. Появились приложения о воде, лечебницах, пожарных линиях, архивных хранилищах и праве города проверять команды, способные кого-нибудь случайно убить.

Последний пункт Рован добавила лично.

— Тридцать дней истекли, — сказала она. — Начинаем первый пересмотр.

На ней был новый тёмно-синий плащ. Старый сгорел у западной стены. Серебряный мост на застёжке отполировали так, будто металл мог убедить людей, что город снова цел.

Слева от неё сидел Савен Рий. Поверенный Ордена сменил чёрную одежду на серую, но значок безглазой маски оставил. Рядом устроился Олен Васс. Бывший руководитель Совета не носил цепь магистра и выглядел от этого не менее довольным собой, а просто менее дорогим.

Каэрон занял место возле счётчиков ущерба. Перед ним лежали четыре книги, три мешка с печатями и выражение человека, которого заставили объяснять арифметику вооружённым людям.

— Начнём с воды, — сказала Рован.

— Вода работает, — ответил я.

— Вода работает потому, что северный насос получает на двенадцать процентов больше энергии, чем до осады.

— Значит, работает лучше.

— Южная лечебница получает на восемь процентов меньше.

Сайла подняла голову.

— Семь целых восемь.

— Благодарю, — сказала Рован. — Семь целых восемь.

«Она считает потери точнее, чем мы», — заметила Нира.

«Она считает людей».

«Это и имела в виду».

За месяц её голос стал чище. Повреждение центральной пластины уменьшилось примерно до четырёх процентов. Правый формообразующий канал вернулся к девяноста. Текущий заряд город держал у ста процентов, если я не заставлял сеть одновременно лечить стены, воду, свет и меня.

Резерв ядра оставался прежним.

ВОСЕМЬ ТЫСЯЧ ШЕСТЬСОТ ТРИДЦАТЬ ДВЕ ЕДИНИЦЫ.

Он не рос от городской энергии и не уменьшался сам. Просто лежал за центральной пластиной тяжёлым вторым сердцем и напоминал, сколько людей понадобилось, чтобы он появился.

— Я перераспределил поток ночью, — сказал я. — Лечебница получила обратно семь процентов.

— До рассвета, — возразила Сайла. — Потом ты начал восстанавливать правый канал.

На площади стало тише.

— Канал нужен мне в дороге.

— Лечебница нужна людям здесь.

— Поэтому мы и пересматриваем договор, — сказал Савен. — Чтобы спорить документами, а не костылями.

Ирна стояла за Сайлой и опиралась на тот самый костыль, которым при необходимости могла спорить лучше любого документа.

— Костылём быстрее, — сказала она.

Савен слегка поклонился.

— Не сомневаюсь.

Рован перевернула страницу.

— Следующий вопрос. Северная экспедиция.

По площади прошёл негромкий гул.

Слово «экспедиция» люди любили больше, чем слово «поход». Оно звучало так, будто все собирались изучать камни, а не отбирать у незнакомцев древний источник.

Каэрон открыл первую книгу.

— Шестьдесят четыре человека, двенадцать грузовых повозок, две лёгкие телеги, двадцать четыре дня полного пайка, двенадцать ночей топлива, четыре переносные печи и два ретранслятора, один из которых работает только из уважения к старости.

— Он работает, — сказал Олен.

— Он искрит при слове «север».

— Это диагностическая реакция.

— Я тоже иногда искрю при неприятных словах. Меня не называют ретранслятором.

— Пока, — сказал я.

Каэрон посмотрел на меня.

— Видите, капитан? Именно поэтому ему нельзя давать доступ к городской бухгалтерии.

— Уже поздно, — ответила Рован.

Одна из семей у синей ткани засмеялась. Смех быстро оборвался, но не исчез полностью. За месяц город научился делать и это — смеяться рядом со мной и сразу проверять, не было ли ошибкой.

Рован постучала пальцем по списку.

— Двенадцать стражников уходят. Четырнадцать охотников. Десять инженеров. Восемь лекарей и поваров. Шестнадцать возчиков и рабочих. Серый Брод остаётся с временной стеной и людьми, которые уже пережили одну осаду.

— Белые маяки активированы, — сказал Олен. — Три крепости связали северные линии. Если мы ничего не сделаем, они придут сюда.

— Может быть, — ответила Рован.

— Они уже собирают войска.

— Это не делает отправку шестидесяти четырёх человек безопасной.

— Я не предлагал безопасность, — сказал я.

— Ты вообще редко её предлагаешь.

— Но иногда обеспечиваю.

Мира спрыгнула с фонтана.

— Моей маме обеспечил.

Никто не сказал ей замолчать.

Сайла положила ладонь девочке на плечо, но не отвела.

Я посмотрел на Миру.

— Нет.

Одно слово.

Без оправдания.

Она ждала чего-то ещё. Наверное, хотела, чтобы я снова объяснил, почему не поставил барьер. Мог бы. Заряд был критическим. Удар мог разрушить лестницу, убить больше людей, открыть путь преследователям.