Не ту похитили, капитан!

Глава 1. Дизель, рок и один пафосный «шкаф»

«Дизель» сегодня забит до отказа. Воздух тут сейчас как месиво из горелых кофейных зерен, перегара и пота, и вся эта муть оседает в легких с каждым вдохом. Бас-гитара лупит по ребрам, вколачивая их внутрь, а стаканы на полках ведут свою тихую войну, медленно сползая к самому краю стойки.

Обожаю этот дурдом. Здесь я всего лишь часть механизма. Взмах шейкера, глухой стук льда, звон стекла. Я двигаюсь на автопилоте, позволяя красным волосам липнуть к мокрому лбу. Неоновая вывеска над головой мигает, расплескивая розовые кислотные пятна, превращая меня в какую-то аниме-девицу из дешевого сериала.

На самом деле, всё это — идеальный способ не сдохнуть от мыслей. Пока я занята заказами, я не думаю о том, что у меня нет дома, нет нормального будущего и, кажется, нет даже завтрашнего дня.

Челюсть привычно перемалывает вишнёвую жвачку — раз-два, раз-два. Пока я жую, я скала, о которую разбивается нытье местных байкеров.

— Слышь, Рыжая, — к стойке приваливается персонаж, чей интеллект явно проигрывает в объеме его же бицепсам. — Ты в меню отдельным пунктом или идешь как бесплатный бонус к пиву? Оформим тест-драйв?

Он скалится, демонстрируя неровный забор зубов. Его дружки за соседним столиком затихают, предвкушая шоу. Опять.

Боже, как же я устала. Однообразные лица, похожие друг на друга шутки и даже декорация не меняется. Это ежедневное противостояние высасывает из меня силы больше, чем двенадцатичасовая смена. Хочется буквально провалиться сквозь липкий пол в спасительную пустоту, но пустоты нет — есть только этот потный «атлант» и моя необходимость держать марку, чтобы не сожрали.

Я перестаю протирать стакан и смотрю ему в переносицу. Очень внимательно. Лопаю большой розовый пузырь жвачки, что липнет к губам, и только после говорю сухо:

— Слушай, атлант. У тебя сейчас два пути. Первый: ты забираешь свое пойло и мирно уползаешь охлаждаться в самый дальний угол. Второй: я вспоминаю, что у меня под стойкой лежит битая бутылка из-под текилы, которую я храню как раз для таких «оригиналов». Выбирай, пока я добрая.

Парень давится заготовленной фразой. Толпа за его спиной вместо поддержки выдает порцию свиста. Момент упущен, он позорно втягивает голову в плечи и сливается в темноту зала.

Очередная мелкая победа в мире, который пытается перемолоть меня каждый божий день.

***

Через час я накидываю косуху и выскальзываю на задний двор. Вообще-то я не курю, но законный перекур — это святое, единственный способ получить крохотную передышку и хоть немного охладиться. Контраст бьет по легким: здесь воняет сыростью и гнилым картофелем из баков соседнего ресторана, но этот воздух кажется спасительным после духоты бара.

Прислоняюсь спиной к шершавому кирпичу. Закрываю глаза. Броня из сарказма на минуту сползает, обнажая ту усталость, которую не залить никаким кофеином. Сколько я уже бегаю? Химки, Питер, теперь вот этот подвал на окраине Москвы… С четырнадцати лет я на ногах, вечный кочевник с одним рюкзаком.

В животе разливается знакомый свинец. Резкий холод, от которого сводит мышцы, — фантомная боль в том самом месте, куда пришелся удар тяжелого армейского ботинка шесть лет назад. Кажется, если я обернусь, отчим будет стоять там, в тени между мусорных баков. Найдет, схватит и вернет в тот кошмар, из которого я уходила по битому стеклу. Моё кочевничество — это не тяга к приключениям. Это бесконечный марафон, в котором финишная черта постоянно отодвигается, а преследователь дышит в затылок.

Трясу головой, прогоняя наваждение. Я жива. Я здесь. У меня есть музыка и полная пачка жвачки в кармане.

И тут тишина становится… неправильной. Даже собаки, которые вечно лают и роют здесь мусор, разом затыкаются. Единственный фонарь в переулке начинает гудеть, а его свет дергается и гаснет с коротким электрическим треском. Музыка в баре за стеной обрывается так резко, что у меня закладывает уши. Я слышу только собственный пульс — рваный, панический стук в висках. Тук-тук. Тук-тук.

Затылок начинает колоть. Я уверена, что на меня кто-то пялится.

— Рита, не параной, — шепчу я себе, сплевывая розовый комок в урну. — Глюки — это норма при таком графике.

Но я чувсвую: это не глюк.

***

Вваливаюсь обратно в зал, стремясь к шуму и людям. Но «Дизель» уже мертв. Тишина в баре — это вакуум. Полно народу, но все будто разом превратились в восковые фигуры: суровые байкеры застыли с пивными кружками у ртов, кто-то замер вполоборота, уставившись в пространство остекленевшим взглядом. Страшная глухая воронка, в которой слышно, как тает лед в чьем-то стакане. И тут вдруг двери, обитые железом, вылетают внутрь так легко, будто они из картона. В проеме стоит ОН.

Первая мысль — дурацкая и спасительная: это какой-то пранк. Или поехавший косплеер перепутал адрес фестиваля.

Черная броня. Матовая, поглощающая свет, с тонкими золотыми прожилками, которые пульсируют едва заметным ритмом. Для обычного пластика или киношного реквизита качество слишком запредельное. Он выглядит как гребаный бог войны, но я упорно жду, когда из-за его спины выпрыгнет ведущий с криком «Вас снимает скрытая камера!». Мой мозг судорожно пытается списать всё на галлюцинацию от недосыпа, потому что этот тип слишком идеальный. И абсолютно, мать его, нереальный.

Я цепенею, чувствуя, как ноги онемели. Это не может быть правдой. Кажется, реальность вокруг меня жестко заглючила, как зависший стрим, или я все-таки отравилась тем просроченным сэндвичем из круглосуточного.

— Капитан Пафос… — бормочу я, вцепляясь в край стойки.

Слово срывается с губ прежде, чем я успеваю испугаться по-настоящему. Это мой щит. Если я назову это чудовище смешным именем, оно, может, перестанет быть таким ужасающим? Мозг лихорадочно превращает ужас в фарс, лишь бы не сойти с ума на глазах у замерших байкеров.