Не твой ритм

8 февраля.

Для тех, кто в детстве замирал перед цирковым шатром, чувствуя, как под куполом пахнет чудом…

Для тех, кто знает: самый красивый трюк не тот, что сделан без страховки, а тот, что сделан ради того, чтобы кто-то в ложе наконец-то выдохнул.

Для тех, кто смотрит на Колесо Смерти и видит не риск, а танец двоих, научившихся держать друг друга даже в падении.

Для тех, кто верит, что любовь это не правильный расчёт, а единственная ошибка, которую не жалко совершить.

Однажды ты станешь настолько взрослым, что перестанешь бояться высоты. Но настоящая смелость не прыгнуть в пустоту, а поверить, что тебя поймают.

Имена и трюки в книге выдуманы, но тот самый цирк, в котором звёзды зажигаются не над головой, а в глазах тех, кто рискнул остался настоящим.

В каждой выдумке есть правда.

Так что добро пожаловать под купол.

Сжимайте поручни покрепче здесь будут падения, взлёты, свет в полной темноте и один поцелуй, который перечеркнёт все расчёты.

Приготовьтесь.

И помните: здесь не все, кто стоит на твёрдой земле, знают, как падать. И не все, кто летит, боятся разбиться.

Шквал аплодисментов бьёт в спину, когда я выбегаю на арену. Свет софитов режет глаза после полумрака за кулисами. Поднимаю руку, жест отработанный, почти декоративный.

Овация нарастает.

Они аплодируют не мне, Лехе Ветрову из детдома номер три.

Они аплодируют образу, который я ношу как костюм.

Красавец-смертник.

Сердцеед на стальной карусели.

Образ продаётся.

Реальность – нет.

Колесо смерти стоит в центре манежа, чёрное, холодное, высотой с трёхэтажный дом. Две стальные клетки на общей оси. Моя церковь и моя тюрьма на ближайшие семь минут.

Мы с Димкой, моим напарником, синхронно взбегаем на решётки.

Страховки нет.

Есть только расчёт, мышечная память и та самая пустота в голове, которая должна включиться, когда страх уже слишком велик.

— Поехали, — бросаю я, но мой голос тонет в море аплодисментов и музыки оркестра.

Мы начинаем двигаться. Колесо вращается. Сначала медленно, будто нехотя. Потом быстрее. Пол под ногами исчезает, превращаясь в стену, потом в потолок, и снова в пол. Воздух свистит в ушах. Мир смазанная акварель со вспышками телефонов и яркими софитами.

Вот он, мой ритм.

Мой пульс подстраивается под обороты. Мозг очищается. От мыслей о съёмной квартирке на Пионерке, где на столе лежит неоплаченная квитанция за свет. От запаха казённой каши из детдомовского прошлого, который иногда чудится до сих пор.

От всего, что остаётся там, внизу.

Колесо набирает нужную скорость.

Пора.

Ловлю взгляд Димы и киваю.

Я выхожу на внешнюю раму, цепляясь пальцами за леденящий металл. Аплодисменты стихают, зал замирает.

Сейчас я для них не артист.

Я воплощение их собственного страха высоты.

Развлечение из разряда смотреть на чужой риск.

Делаю первый шаг по вращающейся раме. Ботинки с мягкой подошвой чувствуют каждую заклёпку, каждый стык.

Внизу проплывает лицо девочки, вцепившейся в руку отца.

Не смотри, солнышко.

Или смотри.

Запомни.

Пока одни смотрят снизу, другие должны идти по краю.

Так устроен мир.

Прыжок.

Тело описывает дугу.

Ещё прыжок.

Сальто.

Зал взрывается коллективным выдохом, переходящим в грохот.

Я делаю номер сегодня особенно жёстко, с каким-то внутренним надрывом, будто пытаюсь выжечь из себя... неуверенность, что ли. Доказать самому себе, что этот путь, путь по краю вращающегося колеса, он единственно верный для того парня из детдома. Что это и есть мой социальный лифт. Не в офис, а на пятиметровую высоту, в двух шагах от гибели.

Моя алхимия, это превращать адреналин в аплодисменты, а аплодисменты – в деньги на хлеб и аренду.

Последний элемент вертушка.

Спускаюсь по внешней раме на максимальной скорости. Сила, рвущая с металла, это и есть жизнь.

Она либо держит тебя, либо сбрасывает.

Никаких полутонов.

Мышцы горят огнём. В висках стучит.

Рассчитай.

Сгруппируйся.

Не думай.

И я не думаю. Тело думает за меня.

Музыка обрывается. Колесо замедляется. Я стою на арене, подняв руки, дышу ртом, в живот впивается колючая боль от напряжения.

Тяжёлые, густые аплодисменты.

Я улыбаюсь.

Той самой улыбкой из рекламного буклета. Широко и безупречно.

Машу…

За кулисами тишина обволакивает, как вата.

Димка хлопает меня по плечу:

— Нормально отработали.

Киваю, вытирая лицо полотенцем. Руки мелко дрожат, сброс напряжения. Пора в душ, а потом в пустую квартиру, где ждёт пачка дешёвых макарон и блокнот с эскизами.

Новый трюк нужно продумать.

Зрителям быстро приедается даже смертельный риск.

Кто-то из администрации суёт под нос бумажку, приглашение на какую-то тусовку после закрытия.

— Там девчонки, Лёш, с деньгами. Познакомишься, жизнь наладишь.

Смотрю на глянцевую бумажку. Там всё: фуршет, смокинги, смех, который я слышу только со стороны.

Чужие ритмы.

— Не мой формат, — отмахиваюсь, даже не глядя, и слышу за спиной снисходительный вздох.

— Циркач.

Мой формат это тишина после шума.

И вечный вопрос в голове, на который нет ответа: а что будет, когда тело не выдержит?

Когда колесо всё-таки сбросит?

Внизу нет страховочной сетки.

Внизу обычная жизнь, к которой у меня нет ключа…

Я выхожу через чёрный ход. Екатеринбургский февраль бьёт по лицу колючим снегом с дождём. Где-то там, в своих тёплых мирах, по улицам с ровным асфальтом ходят те самые девчонки. Из университетов с колоннами. Из семей, где всё есть.

Они смотрят на такие шоу сверху вниз, с жалостью или с восторгом туриста.

Наша вселенная не пересекается.