(не) твоя суженая. Обручальные тарталетки

6. Вафли

На подходе к знакомой девятиэтажке меня начинает крыть флэшбеками. Слишком много хороших моментов связано с этими местами: скамейками, раскидистыми березами, сугробами, зарешеченными балконами нижних этажей. Они стали для меня практически родными. Моими местами и якорями...

Я не сразу нажимаю на кнопку домофона. Знаю код давным-давно, но сегодня не хочу заходить сюда свободно, словно к себе домой. Хочу предупредить о своем приходе заранее, ведь я всего лишь гость.

Это не мой дом, и никогда им не станет.

В подъезде становится трудно дышать. Ряды почтовых ящиков, специфический, чуть затхловатый душок старого помещения, даже свет тусклой лампочки – бьют под дых, наваливаются со всех сторон, шипят: «помнишь... помнишь... помнишь?..»

Бессоновы встречают меня очень радушно, как и всегда. Напряжение немного отступает. Здесь другая атмосфера, теплая, живая, уютная. Трехкомнатная квартира в центре города привычно пахнет ароматной сдобой – сахарными плюшками и вафлями в форме сердечек, которые пекутся для любимых членов семьи. Мама Тёмы, Вероника Сергеевна, готовит их столько, сколько я вхожа в дом. И если однажды я не почувствую аромата булочек, переступая порог Бессоновых, то решу, что фамильное гнездо лишилось чего-то важного и основополагающего.

В последнее время к аппетитному благоуханию добавился еще один оттенок – ребенок и все, что с ним связано: ароматизатор подгузников, слабый запах молока, детской смеси и присыпки.

Я снимаю пуховик и сапоги. Вокруг суетится мама Артёма, помогает пристроить вещи, спрашивает, как у меня дела. Подходит Маня, держа на руках угукающего Богдана. Я искренне улыбаюсь и беру на руки крестника, не забыв предварительно помыть руки. У малыша темные густые волосы – как у мамы, и большие лучезарные светлые глазенки. Папины.

Богдан идет ко мне с радостью. Он еще не успел меня забыть, и ему приходится по душе новая погремушка, которую я купила ему в подарок. Я глажу его по голове, слегка щекочу, восхищаюсь крохотными ладонями и ступнями. Мне немного страшно держать на руках такого хрупкого, крохотного человечка. Кажется, одно неловкое движение, и я причиню ему вред, уроню или сожму слишком сильно... Вместе с волнением в груди разливается трогательное тепло, щемящее и трепещущее чувство нежности к чужому ребенку. Рядом с ним во мне просыпается нечто новое – нереализованный материнский инстинкт.

Наверное, я бы хотела однажды стать матерью... Вот только мне не нужны дети от других мужчин – я бы предпочла всю жизнь любоваться ребенком Артёма. Но решение уйти ставит крест и на этой отдушине.

Я специально приехала днем, пока друг на работе. И уеду раньше, чем он вернется. Потому что видеть его здесь было бы совсем невыносимо. Но даже без него в этом доме разлито столько любви! Она заполняет меня с головы до пят, цементируется в жгучем наполнении моей души, оседает каменной плитой.

Я рада за них всех. Честное слово, рада! Не считаю себя таким уж завистливым человеком... Но их счастье все чаще встает у меня поперек горла. Их любовь убивает, словно медленно действующий яд. И если раньше я напитывалась ей, считала себя практически полноправным участником процесса... То теперь я чувствую себя одиноким путником, зашедшим погреться у чужого очага. Которого никогда не допустят в самое сердце их святилища.

За окном метет вьюга, медленно наливаются синевой февральские сумерки. Мы садимся на уютной кухне. Из недр квартиры приходит пожилой папа Артёма, стуча тростью и добродушно покряхтывая в всклокоченную бороду. Вероника Сергеевна заваривает молочный улун, который я принесла в качестве гостинца. Она расспрашивает меня о жизни и работе, восторгается успехами (прямо скажем, скромными). Эта строгая женщина приняла меня с самого начала, еще с тех давних пор, когда мы с Тёмой начинали общаться.

Маша в основном молчит, подкармливая сына баночным пюре из цветной капусты. У нее с родителями Артёма не совсем безоблачные отношения – в основном из-за того, что им приходится жить вместе. Это единственный негативный аспект, омрачающий их идеальный брак. Иногда мне кажется, что Вероника Сергеевна была бы не против, если бы Тёма выбрал меня...Ведь я тихая, бесхребетная и всегда с ней соглашаюсь – просто идеальная невестка.

Маня не такая. Она независимая девушка, и у нее прекрасно отстроены личные границы (как и у ее свекрови). А когда две женщины с железной волей встречаются на одной территории, конфликтов не избежать.

После чаепития мы с подругой уединяемся в их с Артёмом спальне. Я сижу на полу и подсовываю Богдану игрушки. Мне нравится играть с ним, а ему со мной – малыш подползает ко мне и доверительно сует обмусоленный в беззубом ротике прорезыватель.

– Огромное спасибо, – я аккуратно беру «подношение» и обнимаю ребенка.

– Декрет – это жопа, – Машка кажется мне нереально красивой даже в «неприбранном» виде: в домашней одежде, без макияжа, с темными волосами, забранными в пучок и усталыми тенями под глазами.

Она не в первый раз жалуется на то, как муторно целыми днями сидеть взаперти. Ее жизнь сильно изменилась после рождения ребенка: когда-то она руководила целым отделом взрослых и самодостаточных карьеристов, а теперь денно и нощно следит за одним единственным бунтарем.

Я сочувственно киваю, но не воспринимаю ее слова всерьез. Как по мне, сидеть дома «взаперти» с таким мужем и совместным ребенком – предел счастья, а не тягость.

– Тебе не обидно, что четырнадцатого февраля Артём будет на корпоративе? – задаю ей давно интересующий меня вопрос.

– Не очень. Моя новая главная любовь всегда со мной, – девушка наклоняется к нам и целует сына в макушку. – К тому же, мы не молодожены. И можем отмечать этот праздник в любой другой день.

– Ага, – чувствую острый приступ ревности и утыкаюсь взглядом в пол.

– Знаешь, я рада, что ты будешь там вместе с ним, – после паузы произносит Маша.

– А? – я удивленно поднимаю на нее глаза. – В смысле?

– Присмотри за ним, ладно? Чтобы вел себя прилично. На таких мероприятиях чего только не бывает, – с напускным легкомыслием отвечает девушка. – И смех, и грех. Уж я-то знаю. Пять лет в крупной компании отпахала...