(не) твоя суженая. Обручальные тарталетки

22. Пепперони

Нас отпускают. Следователь, которому больше нечего предъявить, отдает улику Мину, и мы выходим из кабинета. Разъяренная, униженная, оскорбленная в лучших чувствах Лидия закатывает бывшему жениху пощечину и убегает, топая каблуками по казенной плитке пола. Но перед этим одаривает меня таким взглядом, что я начинаю опасаться за собственное будущее – как бы эпизод с полицией не стал отправной точкой для ее мести.

Расстались они, не смешите... То, как директор «Битмейта» публично открестился от нее перед представителем власти и передо мной, явно стало для бедняжки ударом. Все-таки она была заинтересована в браке, что бы там Мин Хёк не говорил. По своим личным мотивам... а не только меркантильным.

Но ее обида – последнее, о чем я думаю в тот момент, когда мы с азиатом выходим на улицу под медленно опускающиеся с неба снежинки. Уже почти стемнело, мороз пробирается под распахнутую куртку, деликатно ощупывает тело ледяными пальцами, вызывая мурашки. У меня свербит в груди и щекочет в носу. Я поворачиваюсь к парню и смотрю на него, не зная, что сказать и как отблагодарить за свое спасение. Он мешкает.

– Надя... – азиат опускает глаза. На его щеке горит след от пощечины. – Можешь забрать кольцо, если оно действительно тебе так нужно... Мне оно уже ни к чему.

До меня не сразу доходит смысл его слов. Благодарность плавно сменяется недоумением, легкой злостью. Неужели он поверил в мою вину?.. И все равно выгородил? Не разочаровался и не отвернулся?

– Тогда я хочу сдать его в ломбард и выручить деньги. Можно? – жестковато отвечаю ему. Устала уже за сегодня все отрицать. Хватит с меня оправданий.

Мин Хёк смотрит под ноги и тяжело вздыхает – так печально и обреченно, будто все уже решил для себя. Он достает из кармана кольцо, берет мою висящую плетью руку и медленно, очень медленно надевает украшение на безымянный палец. Его ладони такие теплые... тогда как мои совсем заледенели.

– Пока лучше оставь. Вдруг у следствия появятся еще вопросы.

Ком в груди вырастает до необъятных размеров, и я наконец начинаю плакать. Может он видел, как я примеряла кольцо во время корпоратива?.. Это многое бы объяснило. Но не то, почему он все еще стоит рядом со мной, воровкой и аферисткой...

Мин Хёк привлекает меня к себе, и я минут пять безудержно рыдаю, прижавшись лицом к его белой офисной рубашке, выглядывающей из незастегнутого пальто. Он не торопит меня, дает выплакать весь стресс и напряжение, скопившиеся за день. Лишь поглаживает по спине и голове, приговаривая успокаивающие банальности вроде «все позади», «такого больше не повторится»...

Как бы мне хотелось в это верить.

– Как ты узнал, что я в участке? – отлипаю от его груди, шмыгая носом и утирая глаза.

– Артем передал. Мы сразу же поехали тебя искать... – босс смотрит куда-то в сторону. – Вот и он, кстати.

Резко оборачиваюсь и вижу Бессонова, застывшего на лестнице в нескольких метрах от нас. Само собой, он не мог не заметить нежной сцены между мной и Мин Хёком. В его глазах читается оторопь, изумление и... что-то вроде негодования.

Мы с директором шустро отскакиваем друг от друга. Артём, видя что его засекли, тоже стирает с лица излишние эмоции.

– Надя, как ты? – спрашивает друг с заметным усилием. Убрать волнение из голоса оказывается сложнее, чем принять равнодушный вид. – Все закончилось благополучно?

Понимаю, что хочу ответить, но не могу. Потому что ничего еще не закончилось. Лицо будто покрылось коркой застывших слез. Внутри пусто и гулко после рыданий.

Неужели Бессонов и правда ревнует? Мне тяжело в это поверить. После стольких лет нарочитой дистанции, соблюдения рамок и поддержания сугубо дружеских отношений он вдруг проявляет собственничество?..

Ах, да без разницы. Я так измотана и потрясена, что мне будто действительно все равно.

– Дело закрыто, – отвечает за меня Мин, чуть усмехаясь на слове «дело». – Белова хватила лишку... Как и обычно.

Он кладет руку мне на плечо, и на этот раз это чисто формальное, поддерживающее прикосновение.

– Слава богу! – выдыхает друг и достает ключи от машины. – Тогда возвращаемся в офис, босс?

Даже забавно, как он торопится увезти начальника куда подальше.

– Не стоит. Я провожу Надю домой и возьму такси. А ты поищи пока Лидию – она еще не выходила из участка. Найди, присмотри, успокой, чтобы не наделала глупостей...

– М-м-м... – мнется на месте Бессонов. Он хмуро поглядывает на меня – может, хочет поговорить наедине, может, не хочет моего уединения с Мином.

– Выполняй, Тём, – в голосе азиата проскальзывают повелительные нотки, и тот, топая, поднимается в здание.

* * *

Мы едем по темным улицам. Свет фонарей проникает в окно такси, скользит по нам с Мин Хёком оранжевыми полосами.

Я долго не могу собраться с силами начать разговор, и спутник тоже предпочитает молчание. Таксист вначале пытается завязать беседу, но вскоре понимает неуместность своих попыток.

– Спасибо... – наконец говорю не своим голосом.

Азиат резко поворачивается, будто только того и ждал.

– ?

– ... что соврал следователю.

Мужчина кивает и снова печально вздыхает. – Я подозревал, что это Артём.

Приходит моя очередь удивляться.

– А?

– Это ведь он маячит перед твоим внутренним взором, сводя на нет любые попытки сблизиться?

Я с шумом втягиваю воздух между зубами и вжимаюсь в спинку сиденья. Чувствую себя преступницей, пойманной на месте преступления – но на этот раз моя вина реальна и не требует доказательств.

– Да.

Нет смысла темнить. Пусть последние недомолвки сгорят вместе с тлеющим закатом, что еще золотит нижний край неба.

Мин Хёк долго не отвечает. Возможно, он надеялся на другой ответ. Таксист, почуяв витающие между нами флюиды любви и страдания, убавляет музыку и превращается в слух.

– Если между вами все серьезно, скажи, и я перестану на что-либо претендовать, – понижает голос азиат. Водитель совсем выключает радио и с любопытством зыркает на нас в зеркало заднего вида.