(не) удачный первый курс

глава 3

Я вышла во двор, закутавшись в потертый, но верный меховой плащ. Морозец уже прихватывал, снежок кружил медленными хлопьями. Кормили в Академии действительно отлично. Не по-королевски, но сытно и качественно, с расчетом на то, чтобы у магов были силы для учебы. Я, как обычно, припрятала со своего ужина кусок жареной говядины и краюху хлеба.

Пес жил в старом каретнике на краю парка. Его не выгоняли по одной простой причине: пару лет назад он рывком сбил с ног старого ректора, как раз когда в лаборатории на верхнем этаже рвануло нестабильное заклинание. Осколки стекла впились в стену как раз там, где стоял ректор. С тех пор псу дозволялось жить здесь, но особой заботы он не видел. Здоровые дворовые псы часто отбирали у него еду, а зимой ему было особенно тяжело.

Он лежал на соломе, свернувшись клубком, но, услышав мои шаги, тут же поднял голову. Это был крупный, но очень худой беспородный пес. Шерсть, когда-то, видимо, рыжеватая, теперь была грязно-бурой, с проседью на морде. А глаза огромные, умные, янтарно-медовые. Они смотрели с такой бездонной преданностью и тихой грустью, что у меня каждый раз сжималось сердце.

— Привет, Санни, — прошептала я, присаживаясь на корточки.

Он радостно, но слабо заскулил, тыкаясь холодным носом в мою ладонь. Пока пес жадно ел, я гладила его по холке, чувствуя под пальцами ребра и старые шрамы. Он напоминал мне меня. Такой же беспородный, незваный, но с искрой внутри. Талантливый к выживанию. И к верности.

— Какой же ты добрый, хороший, ласковый, — пробормотала я ему в шерсть.

И тут сзади раздался спокойный, низкий голос, который заставил меня вздрогнуть.

— Подачками ты только унижаешь его.

Я резко обернулась, по-прежнему придерживая пса рукой. Напротив, прислонившись к косяку, стоял тот самый незнакомец. Несмотря на колючий мороз, его темная меховая куртка была расстегнута, и он, казалось, совершенно не замечал ни ветра, ни падающих на плечи снежинок. Его черные волосы слегка растрепались, а синие глаза смотрели на меня и пса с холодноватым, аналитическим интересом.

— Псы, как и люди, должны сами уметь отстаивать свою долю, — продолжил он, не меняя интонации. — Иначе они вечно останутся на побегушках у сильных. И будут благодарны за объедки.

Во мне что-то вспыхнуло. Неуверенность перед ним, которую я чувствовала днем, растворился в волне жгучего возмущения.

— Я не согласна, — выпалила я, поднимаясь во весь рост, хотя он все равно был на голову выше. Мороз тут же пробрался под распахнувшийся плащ, но я не собиралась уходить. — Я благодарна, что вы отогнали Сандро, но это... это другое. Санни добрый. Он не может за себя постоять, а только защищает других. Разве за это пес заслуживает голодной смерти в углу?

Я говорила горячо, задыхаясь, а дыхание превращалось в белые клубы. Пес, закончив есть, прижался к моей ноге, тихо рыча в сторону незнакомца, но больше от неуверенности, чем от злобы.

Мужчина слушал молча не перебивая. Его хищное лицо не выражало ни гнева, ни насмешки. Он просто смотрел. Смотрел на мои посиневшие от холода пальцы, вцепившиеся в края плаща, на пылающий взгляд, на худого пса.

Молчание затянулось. Я уже начала мелко дрожать и от холода, и от нахлынувших эмоций, но сдвинуться с места казалось проигрышем. Признанием, что он прав, а моя жалость — глупость.

— А вы, зачем здесь? — вырвалось у меня, когда молчание стало невыносимым.

Он, не отвечая, медленно вынул из глубокого кармана куртки что-то, обернутое в ткань. Развернул. Внутри лежали добрый кусок мясного паштета, который подавали к ужину, и пара печеных картофелин. Не объедки, а полноценная порция.

— Принес псу, — просто сказал мужчина, склонившись, и положил сверток на чистый участок пола перед Санни.

Пес настороженно обнюхал угощение, потом посмотрел на меня, как бы спрашивая разрешения. Я ошеломленно кивнула.

— Я... не понимаю, — проговорила я, чувствуя, как возмущение внутри смешивается с полной растерянностью. — Вы только что осуждали меня за подачки. А сами... принесли ему еду. Почему вы меня осуждаете, а сами делаете то же самое?

Он выпрямился, снова устремив на меня пронзительный, синий взгляд.

— Я не осуждал жалость, — поправил, и его голос стал чуть тише. — Я говорил о системе. О том, что одноразовая милостыня не решает проблему. Она лишь продлевает агонию слабого.

Он сделал паузу, глядя на Санни, который уже осторожно ел.

— Я принес ему еду, потому что сегодня холодно, а он голоден. Это действие. Конкретное. Оно решает проблему на сейчас. Но твои слова, что он не может за себя постоять это уже приговор. И если мы его принимаем, то становимся частью уклада, где сильный всегда прав просто потому, что сильный.

Незнакомец перенес взгляд на меня.

— Ты говоришь: сильные должны защищать слабых. Это благородный уклад. Красивый. Но он — ложь. Потому что делает слабого вечным должником, а сильного вечным опекуном. И когда опекуну надоест, или он сам окажется в опасности, слабый погибнет, не научившись ничему, кроме благодарности за крохи.

Ветер снова завыл в щелях каретника, и я вздрогнула, кутаясь в плащ.

— Так что же вы предлагаете? — хрипло спросила я. — Бросить его? Пусть выживает как может?