Не уходите, Нина

Глава первая

Лето 2024 года

«Восхитительное зрелище грандиозной выставки белья поразило дам. Они находились в вестибюле, в высоком и светлом зеркальном зале с мозаичным полом; выставки дешевых товаров задерживали здесь жадную толпу. Отсюда вдаль расходились галереи, они сверкали белизной и были похожи на далекий северный край, страну снегов, на бескрайную степь, где на громаде ледников снуют озаренные солнцем горностаи. Здесь было размещено то же самое белье, что и на выставке в витринах; но тут оно производило более внушительное впечатление; казалось, весь этот огромный храм охвачен белым пламенем разгоревшегося пожара. Все кругом белое, все предметы во всех отделах – белые; это была какая-то оргия белого, какое-то белое светило, и его сияние в первый момент так ослепляло, что в этом море белизны невозможно было различить деталей; но вскоре глаз привыкал»[1] – Ниночка Шеховская, студентка художественного факультета ВГИКа сидела с ногами в кресле на даче у бабушки и пыталась готовиться к пересдаче заваленного вчера экзамена по зарубежной литературе. «Дамское счастье» Золя, «Мадам Бовари» Флобера, «Жизнь» и «Милый друг» Мопассана «Исповедь» Руссо – она все это читала еще весной, но книг было так много, что все сюжеты благополучно перемешались в голове, а Олег Львович спрашивал слишком близко к тексту. Нина знала это еще по первой сессии, но тогда на все каверзные вопросы, типа «что было изображено на щите у Агамемнона»[2], она ответила. В этот раз все казалось легче – Пахмутов[3] разрешил пользоваться конспектами и даже книгами, но ни чужая тетрадь, ни текст романа Нину не спасли. Так бывает, ей вообще не везло в эту сессию, и тут достался единственный автор, которого не читала. Она рассказывала о потерянном поколении, о войне, и вроде уже даже выплывала, но Олег Львович оставался самим собой, а потому задал вопрос по тексту, его интересовало, кого встретил какой-то герой в каком-то городе, а этого Нина не знала. «Вы прекрасно знаете Ремарка, Шеховская, – словно наяву, донесся до девушки ехидный голос профессора. – А вот Барбюса, похоже, так и не открывали». Ниночка попыталась сослаться на то, что прочла «Огонь» еще зимой и к лету запамятовала, но Пахмутов был неумолим, единственное, на что он согласился – не ставить оценку в зачетку, а в ведомость влепить неуд вместо тройки, и обещал принять пересдачу до конца сессии.

И вот теперь она снова мучила это «Дамское счастье». Золя с его описаниями девушка ненавидела до зубовного скрежета, Флобер казался ей ужасно скучным, Мопассан – пошлым и неинтересным, да и все это чтение – пустой тратой времени. Ниночка уже десять раз пожалела, что поступила во ВГИК, но это было проще: ее дед в свое время окончил художественный факультет этого института, потом много лет там преподавал, да и вообще был известным декоратором с множеством наград за свои фильмы – и казалось перспективным. В самом деле – получить диплом престижного вуза, потом окончить какие-то курсы по дизайну, и профессия мечты в кармане. Только вот реальность оказалась далека от девичьих грез. Все эти гипсовые головы и торсы, хилые натюрморты и копирование чужих работ изрядно поднадоели ей еще в художке. Тут прибавились еще женоподобные натурщики и натурщицы с дряблыми телами и лицами выпивох – не то что рисовать, смотреть на них было неприятно. А еще – разные предметы типа той же зарубежной литературы, основ драматургии и режиссуры и иного прочего, что, как Нина была твердо убеждена, в жизни ей не пригодится.

Надо было бросить все после первой сессии и искать другой институт, но Ниночка была девица упрямая, уверенная, что должна доказать деду и бабушке, что, хоть и поступила по блату, сама что-то значит, может и умеет.

Внезапно в комнате резко потемнело, небо за окном затянуло темными тучами, потом резко громыхнуло – раз, другой, третий – полыхнула молния, и разразился ливень. Вода потоками стекала по стеклу, журчала в трубе, наполняя собой канаву у забора и размывая дорожки у крыльца. Нина мечтала о прогулке на велосипеде, но теперь это вряд ли выйдет. Раздосадованная неудачей, девушка, встала, швырнула книгу в кресло, разулась и, выскочив на крыльцо, слала ловить рукой струи воды, льющей с козырька. Потом выскочила на дорожку и радостно закружилась под дождем, окружившим ее сплошной стеной. Струи были теплые, и она стояла словно под душем, поднимая руки и лицо, хватая губами дождевые капли и усиленно моргая, когда вода попадала в глаза.

Ниночка с детства любила гулять под дождем или хотя бы сидеть на подоконнике, растворив настежь окно – ливень, река, озеро, море, да любая вода были ее родной стихией. Девушка верила в то, что вода смывает негатив, помогает пережить невзгоды. Очищает человека и возрождает его к жизни.

В море она просто обжала купаться ночью, обнаженной – плыть по лунной дорожке в черной глади воды, когда кажется, что руки фосфоресцируют в свете луны, а если лечь на спину и раскинуть руки и ноги звездой – над головой будет бездонное небо с мириадами звезд. Ниночка всегда мечтала жить у моря, но у матери было давление, у отца – работа, и все это держало их в столице. А когда они оба внезапно погибли в автокатастрофе, стало вообще не до переезда.

В детстве она ежегодно ездила в Одессу к двоюродному деду отца и два, а то и все три месяца лета жила на его даче на Большом Фонтане. Когда Нина училась в седьмом классе, стрикан скончался, и тут же нашлись родственники, быстро прибравшие к рукам дачу. Если бы отец поехал тогда в Одессу, возможно, наследство распределилось бы иначе, но он, как всегда, был занят. Впрочем, пожалуй, оно и к лучшему, что все сложилось, как сложилось…