Не уходите, Нина

Глава третья

Первым делом по возвращении в господский дом Ниночка отправилась на половину отца и, найдя в комоде несколько пар исподнего, унесла их к себе. Там, вооружившись ножницами, иголкой и ниткой, соорудила себе некоторое подобие нижнего белья, которое тут же и примерила. Бюстгальтером решила пока не заморачиваться – платье на выход подразумевало корсет, а в домашнем можно было щеголять и так – поддерживать было особо нечего.

В ящике бюро нашелся дневник княжны, из которого следовало, что на дворе – лето восемьсот двадцать пятого года. А вот какое точно число – этого она понять не могла. Судя по всему – август и скорее всего Успенский пост[1], потому что на столе не было даже молока. «Надо будет спросить, скоро ли праздник, – решила Ниночка. – Я точно знаю, какого числа пришло письмо, об этом есть в дневнике, а сколько пролежала в беспамятстве, могу и не помнить. Вот же помнить и беспамятство – масло масляное», – она усмехнулась и погрузилась в чтение дневниковых записей, надеясь по ним лучше понять девушку, на чьем месте оказалась. «Интересно, – подумала девушка. – Обычно – если судить по книгам и кино, переносят попаданцев в чье-то тело, и они знают и помнят то, что знает и помнит их новая оболочка. Меня же перенесли в моем обличье и даже в купальнике, что повергло в шок Феклу, и помню я – свое, ну, или княжна тоже хорошо шила. Попробуем рисовать». Ниночка нашла в комнате карандаш и бумагу и набросала эскизы нескольких платьев – получилось, то есть выходило, что все ее умения остались при ней. «Плохо, что попала я сюда сквозь воду, а в своем времени, похоже, погибла, выходит, обратной дороги мне нет. Придется обустраиваться тут. «Горшки и ванну, которую наполняют ведрами, вполне можно пережить, тем более что выносить все это не мне, а вот отсутствие швейной машинки и оверлока – ужасно. Даже если «Левша»[2], способный это сконструировать, найдется, я не смогу ему объяснить, что именно надо, поскольку очень плохо представляю, как оно работает, и что там внутри».

Спрашивать про даты не пришлось – неожиданно появившаяся в комнате княжны босоногая девчонка сообщила, теребя пальцами кончик тощей косицы:

– Тетка Фекла спросить послала насчет завтрева – вы, барышня, в храм пойдете, али токмо на молебну батюшку позовем? Успеньев день же.

Ниночка задумалась – она не была особенно религиозной, но на большие праздники в церковь ходила, но то она, а как бы поступила княжна?

– Не знаю, право, – начала она, подбирая слова, чтобы речь выглядела максимально аутентично. – Голова немного болит, что завтра будет, Бог весть.

– Так я скажу Фекле, чтоб молебну, в храме-то престол у нас, народу тьма, в самом деле дурно вам станет, – протараторила девчонка и выскочила вон, Ниночка даже не успела ничего больше сказать или спросить.

В дневниках княжны, а их в ящиках бюро оказалось несколько, часто попадалась портрет молодого мужчины, сначала совсем юноша в мундире Ахтырских гусар, потом постарше. Чем старше становился человек на портрете, тем выше был его чин. Иногда рисунок был пописан – он, chère, mon cher, mon cœur, mon amour. Ни имени, ни фамилии. На последнем рисунке мужчина был в партикулярном платье, а надпись внизу гласила mon cher a finalement pris sa retraite (мой дорогой наконец вышел в отставку (фр.)). «Ага, этот чел с портрета больше не служит. Скорее всего, воевал с Наполеоном, был ранен, возможно, из-за ранения отставка, а может, и нет. Блин, двадцать пятый год, декабристы. Надо срочно узнать его фамилию. – Нина даже подскочила на стуле от обуявшего ее страха, что этот, с рисунка может быть причастен к делу четырнадцатого декабря, как его тогда называли. – Кое-кто из наиболее сообразительных, чем грозят эти общества, подавал в отставку и уезжал в имения. Кого бы спросить, кто это? Фекла точно заподозрит неладного, если я не знаю милого ее воспитанницы. А он явно дорог княжне, если она его рисует с такой завидной регулярностью. Надо поискать, нет ли где указания на ее возраст. Думаю, мой, или чуть старше-моложе, лет восемнадцать-двадцать, то есть в двенадцатом ей было пять-семь, и такие качественные изображения. Выходит, у нее тоже талант живописца. Это прекрасно. Никто не будет спрашивать, откуда я вдруг так хорошо рисую», – обрадовалась Ниночка и решила, что неплохо что-нибудь съесть.

Не обнаружив ни колокольчика, ни сонетки,[3] и не желая кричать, девушка сама отправилась на поиски буфетной или кухни, на которую вскоре и набрела – по запаху. «Похоже, готовят вкусности на завтра, – втянула она носом аромат жареной курицы и сдобной выпечки. – Ладно, поглядим». На кухне было пусто, зато на столе стоял укрытый полотном противень, и Нина не преминула туда заглянуть, а потом и утащить аппетитную булочку. «Теперь б попить что», – она заглянула в полуоткрытую дверь и увидела глиняный кувшин, поискав, нашла и кружку. Налила себе туда, как оказалось, молоко, и поставив кувшин обратно, подхватила свой импровизированный ужин и быстро пошла обратно в комнату, надеясь, что никто пропажи не заметит. «Там булочки кучно так лежали, никто их не считал, да и молока я совсем чуток отлила, даже не полную кружку», – уговаривала она себя, вдруг вспомнив про наказания крепостных, о чем читала когда-то в учебнике истории.

Ниночка быстро съела булочку, выпила молоко и спрятала кружку в один из ящиков бюро, решив, что вернет ее на кухню как-нибудь потом. «Завтра Успение, надо было бы, наверное, все-таки сходить в храм, – подумала она, засыпая. – Вдруг там и этот, что на портрете, окажется. Скорее всего, он был частым гостем в имении, а значит, живет недалеко».