Не уходите, Нина

Глава четвертая

Август тянулся, казалось, бесконечно, особенно, когда зарядили дожди, и стали невозможны прогулки – до этого хоть они скрашивали пребывание Ниночки в доме княжны, потому что делать совсем было нечего. Нет, они рисовала, шила, пыталась что-то делать на кухне, куда ее допускали с трудом, но на это уходило очень мало времени, она же привыкла, что день занят разными делами под завязку. Тогда девушка стала днем уходить гулять по окрестностям, убедив Феклу, что ничего страшного не случится, если она будет делать это в одиночестве, и та в итоге согласилась, просто потому что послать с барышней было некого. Еще Ниночка совершенствовала свои навыки езды на лошади – это было единственным из умений того времени, которым она владела слабо (не считая вышивки, чего Нина вовсе не умела). Сопровождал ее Петька, младший сын старости. Парню было лет пятнадцать, но он великолепно сидел в седле и обладал недюжинной силой, так что вполне мог за себя постоять и за княжну заступиться.

Первого сентября отметили церковное новолетие[1] большим праздником с танцами, хороводами, угощением для дворни и крепостных. По рассказам Феклы, так было заведено еще при прадеде княжны, и Ниночка не стала пренебрегать традициями. Она только с грустью вспомнила о том, что новый учебный год для нее теперь не начнется никогда и даже всплакнула об этом, оказавшись в одиночестве у себя в комнате.

На Рождество Богородицы[2] Ниночка отважилась пойти в храм. «В конце концов я смогу и не общаться с батюшкой, просто постою в церкви, да уйду после помазания[3], а вот если совсем не приду, это может вызвать разные толки: в начале девятнадцатого века дворяне еще активно посещали богослужения на праздники, особенно мелкопоместные». Девушка надела все то же голубое платье, которое уже успела видоизменить – украсить темно-синими лентами по подолу и рукавам, которые еще и удлинила, и пришив элегантное кружево по вырезу декольте. Шляпку она тоже украсила лентами и цветами.

Храм, построенный в стиле барокко, был словно уменьшенной копией церкви Покрова в Филях, где Ниночке довелось побывать однажды с экскурсией. Тот же красный цвет, лестница с галереей, резные наличники, обилие декора и даже резные кресты на куполах. Иконостас тоже был резной и вычурный, если можно так сказать – с обилием позолоты и толстыми херувимами. Батюшки и диакона голоса были вполне приятные, и они даже попадали в ноты, хор, что называется, оставлял желать, и Нина даже несколько раз порывалась запеть тот же тропарь праздника, который она знала, или ектению, чтобы получилось нормально в тон, а не абы как, но она сдерживала себя – кто знает, может, принято так «лажать». В своей прошлой жизни Ниночка в церковном хоре не пела, как и ни в каком другой, но музыкальную школу закончила, могла и на пианино сыграть, читать с листа, правда, не любила, зато могла подобрать на слух любой шлягер, особенно на гитаре. И именно гитары ей очень не хватало. Пианино фабрики Карла Вирта в усадьбе имелось, но оно было жутко расстроено, и Нина с ее абсолютным слухом играть на этом инструменте не могла никак.

Далее жизнь потекла своим чередом до Покрова, когда предводитель уездного дворянства устраивал в своем поместье бал. Ниночка тоже получила приглашение, но долго раздумывала – стоит ли его принять. На такой бал следовало пошить новое платье – голубое было уже дважды выгуляно, и хоть и обновленное, для выхода в свет не годилось. Шить было не из чего, а уж тем более не имелось денег на покупку нового.

Как-то холодным сентябрьским вечером девушка сидела в гостиной, смотрела на огонь в камине и думала. «Если я пойду на бал, возможно, встречу там гусара с рисунков княжны. Впрочем, этого может и не случиться: весть о том, что княжна утонула, но не совсем наверняка разнеслась по окрестности, но никто не приехал навестить чудом спасенную девицу. Значит, или этого мужчины нет в России, или он не местный земец, ну, или княжна ему не так интересна, как он ей. В то же время сидеть дома, словно она от всех прячется, тоже было нездорово. Нет, надо перелицевать какое-то плате матери – там больше материала и можно придумать что-то интересное, и ехать на бал».

Сказано – сделано. Ниночка встала с кресла и отправилась в комнату матери, откуда после долгих поисков принесла к себе розовое муслиновое платье и второе – из тонкого панбархата (возможно, ткань называлась в это время иначе) чуть темнее тоном. Полдня она рисовала что-то, похожее на выкройку, вспоминая, как были одеты героини фильма «Звезда пленительного счастья», и жалея об отсутствии интернета. Потом кроила из распоротых Глашей платьев новое, по фигуре и моде, составляя куски разнородных тканей так, чтобы они смотрелись вместе. На пошив ушло еще два дня, и после примерки было решено, что нужны ленты и кружево – их тоже спороли со старых нарядов, висевших в шкафу княгини Шеховской.

В конечном итоге платье вышло очень красивым и сидело на Ниночке замечательно, вот только перчатки о туфельки пришлось покупать – все, что нашлось у княжны, было, что называется, уставшим, а имевшееся в шкафах и комодах ее матери – не годилось по размеру.

Покупать обувь и перчатки решили по дороге, чтобы дважды не гонять лошадь в уезд. Там на Покров как раз намечалась ярмарка, потому все складывалось очень удачно, надо было лишь пораньше выехать. Загвоздка в итоге оказалась совсем в другом – у Нины не было ни старшей родственницы, ни компаньонки, так что выходило – и платье она пошила, и даже с обувью и перчатками все складывалось удачно, но на бал ехать никак не возможно.