Не уходите, Нина

Глава шестая

К началу рождественского поста и в самом деле пришло письмо от Пульхерии Андреевны. Тетушка благосклонно отнеслась к просьбе княжны и выехать обещалась незамедлительно.

Пост говели тихо и скромно, на столе даже бывала рыба и другие яства: на ярмарке удалось продать плетеные Татьяной кружева и сшитые Ниночкой шляпки и горжетки – смотрелись они очень недурно, хоть и были перелицованы из наследства покойной княгини. Торговать нарядили крепостного Никитку – видного парня из дворовой челяди. Он был высок ростом, смазлив, знал грамоту и говорил достаточно правильно, чтобы сойти за приезжего купчика. Деньги, вырученные от продажи, пошли как на закупку новых материалов для работы, так и на пропитание.

На Рождество были в храме, и Ниночка тихо плакала, слушая пение хорошо, до того вдруг стало легко и покойно на душе, словно и не она это, а настоящая княжна Шеховская. «С нами Бог, разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог»,[1] – гремело под церковными сводами, отдаваясь в душе девушки радостным волнением и предвкушением праздника. «Бог крепок, Властитель, Начальник мира» – речитатив баса заполнял весь храм, звук разливался, замирая где-то в вышине, и снова опускаясь оттуда вниз, к ним. Царские врата открыты, белые облачения духовенства переливаются золотой вышивкой в свете свечей. Чуть приотворены верхние окна, и ветер гуляет, отчего дрожит слегка свет в паникадиле. Все вокруг кажется великолепным, совсем не таким, как у них в Москве, сердце щемит до того, что хочется плакать от внутренней наполненности ожидания чего-то чудесного. На глазах блестят слезы, Нина делает слабую попытку стряхнуть их с ресниц, не привлекая внимания ни нянюшки, ни Татьяны, и тут же крепкая мужская рука стискивает ее ладошку, а вторая протягивает белоснежный платок. Княжна благодарно улыбается своему спасителю, не особо понимая, кто это и откуда взялся, промокает глаза и хочет убрать платочек в карман шубки, но незнакомый мужчина тут же забирает его у нее из рук, они смотрят друг на друга и как-то заговорщицки улыбаются, потом быстро отворачиваются. И словно и не было этого маленького происшествия.

– Разрешите представиться, Константин Игоревич Подгурский, ваш новый сосед, – кланяется мужчина, когда они оба отходят в притвор по окончании службы. Произносит он это Подгурскай на старо-московский манер, и Ниночка неожиданно вспоминает телеспектакль МХАТа с Качаловым,[2] который говорил точно так же, и улыбается, неожиданно проникаясь доверием к этому неизвестно откуда взявшемуся соседу.

Снег скрипит под подошвами ботиночек Нины на утоптанной множеством ног тропинке, рог месяца слегка освещает дорогу, чернильное небо темно и почти беззвездно, мороз щиплет щеки и уши, и княжна уже жалеет, что решилась идти до дому пешком – холодно. И снова как в храме мужская большая теплая рука накрывает ее маленькую ладошку, и становится тут же тепло и неимоверно радостно. Где-то сзади плетется засыпающая Татьяна, и Нине становится немного совестно, что ради прогулки с незнакомцем она заставляет мерзнуть свою компаньонку – недавно Ниночка смогла выправить ей вольную и уговорить если не на жалованье, то хоть на какую-то небольшую мзду.

Дойдя до дома, Татьяна мигом скрывается внутри, оставляя Ниночку с новым соседом наедине.

– С Рождеством Христовым, Нина Аркадьевна, – мужчина наклоняется и осторожно касается губами руки девушки, обтянутой лайковой перчаткой. – Рад знакомству.

– С Рождеством, Константин Игоревич, – улыбается Ниночка, чувствуя вдруг расположение к этому человеку, которого видит впервые в жизни. – Обеда мы не даем, в трауре-с, – неожиданно вырывается у нее. Не говорить же соседу, что кроме траура она испытывает денежные затруднения и собрать званый обед даже на десять персон (а меньше просто неприлично) абсолютно не в состоянии.

– На Новолетие я намереваюсь устроить музыкальный вечер, – улыбается собеседник. – Прошу вас с компаньонкой быть непременно. Это незазорно и в трауре. Да и срок уже большой, как ваш отец преставился. – Карие глаза смотрят ласково-вопросительно, и Ниночка утвердительно кивает. – Мое Веселое за лесочком от вашего Лугового. Имение мне из казны пожаловали, как в отставку вышел за былые заслуги в наполеоновской капмании.

– Вы сражались с Буанапартом? – Ниночка не смогла скрыть живого интереса, который вызвали эти его слова.

– Да, пришлось, – кивнул Подгурский.

– И под Бородино были? – проявила девушка недюжинную осведомленность.

– Конечно, – улыбка трогает губы под усами, и Ниночка невольно задержалась на них взглядом

– И в Битве народов[3] участвовали? – не унималась княжна.

– Oui, – снова легкий кивок головы. – И в заграничных походах участвовал. Полковник в отставке нынче. С правом ношения мундира, но в церковь предпочитаю в штатском.

Нина понимала, что выглядит глупой восторженной девочкой, ощущала, что замерзла совсем и окончательно, но никак не могла перестать расспрашивать нового знакомого. Для девушки это была живая история, про которую она читала в учебниках и книгах и видела в кино. Ниночке так много хотелось спросить у Константина Игоревича, хотя бы о том, сколько глаз было на самом деле у Кутузова, но она боялась выдать себя, полагая подобный интерес странным для барышни того времени.