Не усложняй

Глава 2

Аудитория для самостоятельных занятий выглядела забытой и оставленной на произвол судьбы. Высокие окна хранили на стекле разводы дождя и тонкий слой пыли. В лучах солнца виднелись крошечные крупинки, они то собирались в полосы, то расползались, пока за окном падали редкие снежинки на каменный подоконник. На длинном столе шли царапины, как маршруты прошлых студенческих битв. Возле доски наклонилась криво стоящая стойка с маркерами. Радиатор постукивал, будто проверял, слышит ли его хоть кто-то.

Я разложила на столе распечатки, тетрадь и свой старый учебник с облупившейся обложкой, расставляя все так, чтобы ни одна страница не съехала набок. Листы легли ровно, карандаш скользнул на верхний край, а резинка, как всегда, оказалась рядом, словно специально дежурила на своем месте. Между закладками виднелись мои короткие пометки и даты, сбивчивые, но понятные только мне. Пластиковая бутылка с водой оставила на столешнице мокрый кружок; я подвинула ее к краю, чтобы не залить тетрадь, и наконец потянула к себе стул. Его спинка уперлась в лопатки, сидушка скрипнула подо мной, и я просто замерла, сидя прямо, не вдыхая глубже, чем нужно, и смотрела на план занятия, будто пыталась заговорить его взглядом.

Дверь дернулась и ударилась о стопор, нарушив тишину. В комнату вошел Крылов. Его шаги громко отозвались в пустом зале, и этот звук показался слишком уверенным, слишком своим для чужака. В одной руке он держал стакан с кофе, на плече болтался рюкзак, а из бокового кармана нагло торчала оранжевая майка команды. Он подошел к столу, поставил стакан на край, снял рюкзак и бросил его на соседний стул.

— Ты серьезно притащил форму? — я подняла тетрадь, словно щит, чтобы не видеть эту оранжевую насмешку.

В ответ крышка его стакана негромко клацнула.

— А если после занятия понадобится снять стресс? — он положил ладонь на спинку моего стула и, чуть наклонившись, обошел так близко, что носки его кроссовок едва не задели мои ботинки. Воздух наполнился запахом свежего кофе, перемешавшимся с его парфюмом, и этот знакомый аромат повис между нами почти ощутимой тяжестью. На шее темнела тонкая цепочка, блеснувшая, когда он двинулся вперед; куртка соскользнула с плеча и открыла белый рукав футболки, отчего он выглядел так, словно тщательно готовился к встрече.

— Обойдешься, — я придвинула тетрадь ближе, словно границу, и одним движением выровняла линейку по краю. Карандаш перекатился и едва не упал, но я перехватила его ладонью. С потолка глухо жужжал светильник, задавая едва слышный, упрямый ритм, в котором будто пряталось напряжение всей комнаты.

— Начнем с простого. В немецком у всех существительных есть род, — я раскрыла учебник и показала таблицу.

Он наклонился над столом. Лист тронулся от его дыхания, но я прижала угол пальцем.

— Знаю. Der, die, das, — он произнес без спешки. Никаких насмешек в тоне, только взгляд в упор. Уголок его рта тянулся вверх, будто он с трудом удерживал смешок.

— Примеры, — я перевернула следующий лист, чтобы закрыть вид на оранжевую майку.

Он провел большим пальцем по краю стакана, сдвигая крышку.

— Der Porsche, die Margarita и… das… — он кивнул на мою руку. — Что-нибудь из того, что тебе нравится на мне.

Он сел ровнее, расправил плечи, и в глазах мелькнул огонёк, будто они стали на полтона ярче.

— Блеск. Тогда к глаголам. Ich bin, — я взяла маркер, щелкнула колпачком, и сладковатый запах чернил разлился в воздухе между нами. Поднялась, подошла к доске и коснулась ее кончиком маркера, оставив первую четкую линию.

— Большой и сильный, — прозвучало за моей спиной.

Стул скрипнул, Сашка тоже поднялся. Остановился у моего левого плеча, настолько близко, что я чувствовала тепло его присутствия, пока на доске одна за другой появлялись формы: sein, bin, bist, ist. Я вела линии аккуратно, и он молча следил за тем, как рождаются буквы.

— Это значит «я есть», — я чуть приподняла ладонь, чтобы не смазать чернила.

Он положил пальцы на край лотка для маркеров, костяшки побелели от напряжения. С краешка полки нелепо свисал засохший кусочек губки.

— Тогда я есть твой лучший ученик, — он взял другой маркер и, не спрашивая, нарисовал пунктирную стрелку от «du bist» к моему имени, которое я когда-то машинально написала на углу доски. Слишком привыкла делать так, когда занималась со школьниками в свободное время.

Я поймала его руку взглядом, но не стала спорить: взяла губку и одним движением стерла стрелку. Чернила еще блестели на мокром следе.

— Дальше. Ich habe, — сказала я и вернулась к столу. — Я имею.

Он тоже сел, только ближе, и стул под ним заскользил, ножка скрипнула, будто недовольно предупредила о вторжении в чужое пространство. Его рука легла на стол рядом с моей тетрадью.

Он наклонился и негромко произнес:

— Ich habe dich.

Он не улыбался и не отводил глаз, будто это были не просто случайные слова, а нечто более весомое. Его палец коснулся края тетради, словно хотел перевернуть страницу за меня.

— Меня? Восхитительный пример, — я аккуратно сняла его палец с бумаги и перевернула лист сама. — Будет что-нибудь адекватное?

Я взяла карандаш и вписала новые варианты: «Buch», «Zeit», «Plan». Он откинулся на спинку стула, сцепил ладони и прижал их к подбородку, наблюдая. От этого движения по столу дрогнула вытянутая тень его руки.

Потом он снова наклонился вперед.

— Ich habe одну нерешенную тему.

Не спрашивая, он взял мой карандаш, прижал грифель к пустой строке и медленно вывел слово: «Vertrauen». Доверие.

Почерк оказался неожиданно ровным, будто в этот момент он собрался и сосредоточился. Я задержала взгляд на написанном, и он оставил карандаш у моего локтя, словно передал мне что-то, от чего сам отказался.

Радиатор тяжело вздохнул, за дверью кто-то прошел с громкой связкой ключей, и в окно ударили ветки, оставив на стекле рваный звук и шорох.

— У этой темы нет места в сегодняшнем плане, — я подвинула его стакан ближе к краю, освобождая пространство.