Не в счёт. Бонус

***

– Ты уверена?

– Удивительно, но да, – я отзываюсь задумчиво.

Отталкиваюсь мыском кроссовка от земли.

А качели, сооруженные Жекой, отзываются протяжно-тихим скрипом. Вздыхает шумно, кладя на моё плечо голову, Енька. И плед, сползающий к земле, мы в четыре руки поправляем. Заворачиваемся в него, ибо глубокие ночи и в июле прохладны.

Огромны яркие звёзды.

И очертания Саян в этой подсвеченной лишь белоснежной луной и близкими звездами густой темноте мне скорее кажутся-рисуются, чем в самом деле видятся. Но думать, что они там есть, хочется.

Думается.

– Аурелия Романовна расстроится, – Женька замечает столь же задумчиво.

Она прислушивается к мирной тишине большого дома, в котором все давно спят. И даже банки со сладко пахнущим вареньем из собранной днем жимолости на летней веранде уже никто не закатывает.

Прочитаны все сказки на ночь.

И новости прошедшего дня на широченном крыльце и с кофе обсуждены.

– Она поймёт, – я, закрывая глаза, отзываюсь рассеянно.

А ещё уверенно.

Они все поймут и примут.

Может быть, не сразу, но… поймут. И осуждать, убеждать в обратном, настаивать на своём никогда не станут. Никто не скажет мне, что величайшую непоправимую ошибку в жизни я делаю, а потому нельзя так, надо одуматься.

Даже если я в самом деле ошибаюсь, то это моя жизнь.

Мой путь, на котором дрова ломаются, вот только… у кого они не ломаются? Кто не ошибается, не исправляет после всё навороченное? Кто живет без сожалений о когда-то хоть чём-то свершенном?

– Ну да, – Енька, соглашаясь с преувеличенной легкостью, улыбается, я чувствую, бегло и невесело, – она сначала не поймет, а потом ка-а-ак всё поймет! Только корвалол опять в ход пойдет.

Пожалуй.

Очень даже, что – да.

Он пойдет в ход так же, как шёл и стучал нервными каплями в граненые рюмки полгода назад, когда в третий четверг ноября, в оглушительной тишине и под взглядами абсолютно всех я невозможное «нет» сказала.

Я не вышла замуж за Гарина.

И брильянтовое колье, что подарок Её Величества Елизаветы Алексеевны, фамильная гордость и благословение на счастливую жизнь, проходя мимо Аурелии Романовны, я сняла и вернула.

Мне было рано такое носить.

Невместно.

Почему-то в голове крутилось именно это – такое старое, забытое, подхваченное из школьной программы и красивых книг – слово. Оно билось огненной болью в висках, когда не слыша никого, видя и не видя десятки лиц, я к выходу пробиралась.

Ускорялась, погружаясь в звучный, единственный на всё здание или сразу всю планету, стук каблуков.

Я почти бежала.

Убегала с собственной свадьбы.

Я оставляла за спиной и Гарина, и… Измайлова, признания которого вдруг такими запоздавшими стали. Они оказались внезапно ненужными, бессмысленными и пустыми. Не вызвали ни восторга, ни чувств.

И разве что врезать за устроенное зрелище хотелось.

Впрочем, хлесткую пощечину, когда Глеб Александрович догнал уже у такси и за локоть схватил, я и влепила.

Не стала после извиняться.

Да и вообще, добавить ему ещё следовало. Хотя бы из-за красочных и удивительно драматичных статей, которые по интернету о брошенном у алтаря завидном холостяке со скоростью света и лесного пожара разлетелись.

И пальцем пару раз на улице на меня после показывали.

Но… сначала был тёмный вечер.

И столь же тёмная, гулкая и вязкая в своей тишине, квартира, в которой, не включив ничего, я Гарина ждала. Я уехала, написав только Жеке, чтоб не искали, в неё, бросила их всех на растерзание гостей.

И на чьи-либо сообщения-звонки я не отвечала.

Я только ждала, когда звякнут металлом ключи и привычно-узнаваемо заскрежещет замок, пройдет вглубь квартиры, ступая неслышимо и не включая нигде свет, Гарин.

Он нашёл меня безошибочно и без плутаний в спальне, уселся, бросив на кровать жилетку и закатав рукава помятой белоснежной рубашки, рядом.

На пол.

И огни вечерне-ночного города, рассеянные полупрозрачным тюлем, мы разглядывали в третий четверг ноября долга и молча. И принесенное Гариным божеле нуво, что первый раз показалось таким горьким и невыносимо кислым, мы распивали без бокалов.

– А может всё же передумаешь, подашь документы? – долгую тишину Женька нарушает первой, вырывает из мыслей и оживающей памяти, что каждую ночь о себе неизменно напоминает, не отпускает. – Не хочешь в психиатрию, и чёрт с ней. Можно же ещё куда-то сунуться, специальностей завались. Зачем обязательно работать год?

– Угу, – я, пропуская мимо последний вопрос и не имея на него четкого ответа, хмыкнула скептически, ядовито, и ногой, раскачивая нас, ещё раз оттолкнулась, – эндокринология, например. Казимир Витольдович как раз ждёт и слезно верит, что я передумаю и пойду в неё и к ним.

– Ага, конечно, – Енька поддакнула с неменьшим ядом. – Он слёзно верит, что наша бабушка пойдет с ним на свидание, если он тебя возьмет.

– Может, ему сказать, что она и так с ним пойдет? – сердобольное предложение я внесла с почти настоящим сочувствием к слабым во всех смыслах сердцам некоторых. – А то ж волнуется, а у него возраст, давление и уже один инфаркт в анамнезе.

– Не, – головой моя безжалостная и коварная сестра мотнула энергично, – она ещё шляпку соответствующую моменту не выбрала и не заказала.

– Злая ты.

– А кто у нас в семье добрый, а?

Вопрос был, пожалуй, риторический.

И философский.

А потому ответ на него не требовался.

Или же он не успел придуматься, ибо Князев, перехватывая качели и тормозя нас, сзади возник. И спать, пообещав грозным шёпотом раннюю побудку, нас отправили. Точнее, оставляя их одних, в дом ушла только я.

Мне с утра ещё следовало паковать вещи.

Аверинская больница ждала моего возращения.