Не всё потерянно.

Слезы, письма и одиночество.

-Чего не знаешь?

-О чем с тобой говорить, я не знаю. Мне тяжело от этого

-Ты завтра обо мне не вспомнишь, успокойся

-Это ты завтра обо мне не вспомнишь.- смотрел на нее через стекло, прижимая трубку к уху

Слышать тяжесть ее дыхания-было самой худшей пыткой

-Не говори глупостей

-Если не завтра, то послезавтра. 8 лет ты точно помнить обо мне не будешь. Я все понимаю

Его карма ему кивнула, убирая трубку от своего уха, закрывая глаза. Она боролась сама с собой, кажется, он был прав.

-Ну давай помолчим тогда.- поджав губы, рассматривал ее, что-то в ней изменилось.- Как доча?

-Никак

Соню колотило изнутри так, что он слышал этот стук за пуленепробиваемым стеклом. Она сорвется. У нее проблемы.

-В каком смысле никак?

-Андрей, она болеет

-Простудилась?

-Нет, нет, Андрей. Хочу верить, что все обойдется

-Скажи, что нужно, я все сделаю, Сонь

Хватит, она сейчас с ним уже быть не может, все.

-Да что ты можешь сделать сидя за решеткой! Боже, нашелся помощник, себе помоги!

-Сонь, ты чего? У меня есть знакомые врачи, слышишь? В Израиль если надо отправим, что у нее?

-Рак у нее, как и у отца

Взревела так, что в миг залетели смотрящие, пытаясь оценить ситуацию, но и вовсе не понимали, что с ней.

-Сонь, я…

-Помолчи, я пойду

Уходя в истерике, она решила для себя, что больше к нему не пойдет. Тяжело ей. Сейчас ее единственное спасение-это ее муж. Мчась к нему на могилу, она не переставала молиться на ее здоровье.

-Господи, помоги ты нам, ты же можешь, миленький мой, я знаю! Рано малышке, она ведь совсем у нас с тобой маленькая.

Несколько часов истерики на могиле мужа и она уже была готова лечь рядом. Но она не легла. Вместо этого встала, как будто сама земля под ней толкнула ее вверх, не дала провалиться. Она утирала заплаканное лицо и, шатаясь, двинулась обратно, туда, где её ждали страх, боль и дочь — её маленький живой кусочек.

Соня не знала, откуда брать силы. У неё не было никого, кроме дочери. Она разучилась просить о помощи, и тем более — принимать её. Андрей когда-то говорил: «Ты сильная, как мой характер в двадцать лет». Тогда она смеялась. Сейчас — выпрямила спину и пошла к больнице.

Неделя прошла как в бреду. Врачи не говорили ничего определённого, и каждая минута в ожидании новых анализов казалась приговором. Соня ночевала на стуле у кровати дочери, не смея выйти даже в туалет — как будто её присутствие могло вымолить у судьбы хоть крошку спасения.

Однажды она всё же решилась: взяла трубку и набрала номер адвоката Андрея. Тот взял спустя пять гудков:

— Соня?

— Мне нужен телефон Андрея. Срочно. Я должна сказать ему… Она…

Голос её сорвался. Слёзы не лились, но внутри всё плавилось, как в огне.

— Я передам. Не могу гарантировать, что дадут позвонить, но я постараюсь. Держитесь, пожалуйста.

Он все знал, Андрей ему рассказывал. Тот уже навел справки и готовил все необходимое для передачи ребенка другим врачам.

Через два дня охранник вызвал Андрея к дежурному телефону. Тот подошёл, не надеясь ни на что. Но когда услышал в трубке её дрожащий голос, замер:

— Соня?

— Прости, что сорвалась тогда. Я не могу без тебя. Я не справляюсь

И снова — слёзы. Не театральные, а эти, настоящие, горячие, которые прожигают даже стекло между людьми. Так в последний раз она плакала из-за мужа.

— Я с тобой, Сонь. Я каждый день с вами. Ты только не сдавайся. Ради неё. Ради нас

— Мне страшно, Андрей. Я каждый день смотрю, как она бледнеет, как перестаёт улыбаться. И я не знаю, как ей объяснить, что с ней происходит

—Ты сильная

— Я не сильная, Андрей. Я просто боюсь сильнее всех.

Его голос дрогнул:

— Мы вытащим её, Сонь. Я клянусь. Если придётся — я сдохну тут, но она будет жить. Ей помогут врачи, свяжись с адвокатом, он тебе все даст

— А если нет?

— Значит, я уйду за ней

Соня заплакала. Тихо. Почти беззвучно.

— Только не уходи. Ни ты, ни она. Пожалуйста. Дыши за нас троих. Пока я не смогу снова.

Она повесила трубку, и впервые за долгое время прошептала:

— Мы справимся. Обязательно

Соня шла по длинному больничному коридору, прижимая к груди листок с анализами. Она читала эти строки уже раз десять, как будто могла найти в них что-то новое, что-то, что упустили врачи. Но нет. Всё оставалось прежним: подтверждение диагноза, направление на курс лечения, вероятности, проценты, схемы… Математика боли.

На следующий день началась химиотерапия. Маленькая Алиса слишком хрупкая, чтобы носить на себе такое горе — лежала на кушетке, с игрушечным кроликом в руках и с капельницей в вене. Она не плакала. Она смотрела в потолок. Это больше всего и пугало Соню: в глазах дочери не было страха, но и не было жизни. Как будто ребёнок просто выключился.

Соня сидела рядом, держа её за ладошку и шептала:

— Ты должна жить, слышишь? Ради папы, ради меня… Ради себя.

Прошло ещё несколько недель. Андрей присылал письма через адвоката. Длинные, наполненные воспоминаниями, поддержкой и верой. Он писал обо всём: о том, как помнит запах её волос, когда впервые увидел Соню, Алису, как ночью в камере молится не за себя, а за них. Он умел писать так, что его слова словно обнимали. Соня зачитывалась ими, а потом оставляла письма на столике рядом с кроватью дочери, будто та могла их впитать, даже если не понимала.