(не) зажигай меня

14. Ночь Травника

Полнолуние я встретила в лесной вотчине Волчеков, и, клянусь, это было лучшее полнолуние в моей жизни. Волчица я хилая. Оборачиваюсь в одну ночь только, большего мне не дано. И то поразительно: в матери-то крови звериной всего четвертинка. Я должна была быть ни то ни сё: и не человек, и не оборотень. Крови почти до краешка, но переливаться не должно. А у меня переливалось.

Обычные оборотни, как мой отец, к примеру, перекидываются когда захотят. Я так не могу. Только в полнолуние с отцом и бегала, да и то – где там бегать-то, в горах? И леса там почитай, что нет, только немного деревьев на краю обрыва. В дальние заросли мне соваться запретили категорически – там и чужаки бывают, и дикие звери. И всей радости у меня было – вокруг замка круги наворачивать, будто я не оборотень, а лошадь на манеже.

Оборотню в полнолуние надо бегать. В зверином виде инстинкт продолжения рода не такой сильный. Конечно, у семейных выбор есть, дома со своей парой остаться или в лес выйти. Молодоженов в такие дни калачом не вытянешь.  В клане лесных волков на «гон» вышли почти все.  И женщин было всего трое, я четвертая.

- Кто тронет хоть краем лапы Викторию – я с того шкуру спущу и на заборе повешу, - предупредил Волчек. – Даже не приближаться! Всё, пошли!

И мы пошли, о, как мы пошли! Какая это была ночь! Кажется, я даже зайца загрызла. В терем Волчека вернулась под утро, на дрожащих от слабости лапах и, прямо в волчьем обличье, грохнулась в постель, изрядно напугав Людмилку, с которой делила спальню.

А на следующий день не смогла подняться: болело всё тело. И еще голос сорвала, пока на луну выла. Словом, жизнь в тереме Волчеков протекала весело и насыщенно.

Оборотни – не кнесы. Они ребята веселые. Они не пашут и не сеют, они профессиональные воины, охотники, портные, сапожники и прочие ремесленники. Да и где им в лесу сельским хозяйством заниматься? Они и выпить не дураки, и движение им нужно как воздух. Оттого у них каждый вечер игры всякие: то лапта, то хороводы, то горелки. Кони в княжеской конюшне резвые, поля да дороги кнеса Градского – к услугам зятя и внучек. Уж мы и скачки устраивали, и в ближайшие города-деревни ездили – какая благодать быть молодым и здоровым!

Конечно, Герхард везде, будто хвост, за мной таскался – от кого тут охранять, и сам не знал. Да только на майский праздник Травник он тоже со мной собрался. В мае, говорят, олень копыта в реке мочит. Можно и купаться уже. Все девушки и купаются. Ночью костры разжигают, танцуют, гадают, Хозяина леса чествуют. А мужчины дома ждут, им нельзя. Эта ночь не для них.

Герхард, разумеется, меня не пускал. Раз ему запретили идти к реке, то и я не должна. Уж сколько усилий приложили мы с сестрицей, чтобы заманить его в темную часть терема, да там запереть! С огромным трудом закрыли люк тяжелым сундуком. Пущай побесится, не убудет от него. Что со мной случиться может в дядюшкином лесу?

На Травник все равны. Все одинаковы. В длинных льняных рубахах, в венках из желтых одуванчиков, босые и простоволосые мы вышли на луг возле реки. День этот считался чисто женским, только незамужние девушки могут обращаться сегодня за советом к Берегине – речному духу. Только она подскажет, ждать ли в этом году суженого.

Людмилка идти не хотела:

- Куда мне в женской рубахе позориться? – чуть не со слезами говорила он. - Все девки – как тростинки, а я коровушка. Каждый год надо мной только насмехаются. Да и глупости это – все гадания. Я и так своего суженого знаю.

- Не перестанешь ныть – будешь ревушкой-коровушкой, - строго сказала я. – Меня-то не бросай одну. Не все такие умные как ты. Я бы спросила Берегиню… кое о ком. И потом, пусть попробуют над тобой посмеяться. Я им живо косы подпалю.

- И как ты собираешься это сделать?

- А вот так! – я строго поглядела в сторону горящей свечи, и она вдруг полыхнула пламенем чуть не до потолка.

Людмилка совершенно по-девичьи взвизгнула. А еще из себя парня строит! Прищурилась хитро:

- А Полинку Соболеву вот так напугать сможешь? И Ульянку Белкину?

- Покажешь, сделаю.

Ночь была так прекрасна, какие в Галлии бывают от силы раза два в году. А в Славии, какой ночью не выйдешь – над головой раскинется небо, богатством с которым не сравнится ни один бархат. Лес чернеет за спиной – нам ли, оборотням, его бояться? Река блестит, будто по ее поверхности разлили масло. Шумит трава, пахнут цветы, которых я и не знаю. Ветер ласково ласкает обнаженные руки и треплет волосы. Богиня, до чего ж хорошо! 

Подол рубахи, украшенной обережной вышивкой, касается травы. Рубашку Береника одолжила. Мы втроем, как княжеские дочки, отделяемся от прочих девушек. И костер у нас свой, разумеется, самый высокий. И каравай, часть которого нужно бросить в сторону леса, часть в огонь, а часть в реку, мы ломаем втроем. Я свою, конечно, в огонь бросаю – никто у меня эту честь не заберет. Людмилка – в воду, у нее водный дар от деда. Беренике, как самой младшей, достается лес.

- Берегиня-матушка, прими дар мой, своими руками сделанный, да расскажи судьбу мою! – прошу я, снимая с головы венок и осторожно опуская его в воду.

Если он поплывет, и далеко – ждать мне судьбу свою до следующего года. А если вдруг… бульк… а чего это он камнем ко дну пошел?

- Ого, - с интересом поглядела на меня Людмилка. – Ты ж вроде не просватанная? Сразу потоп! По всему выходит, замуж ты выйдешь очень быстро. Нет, ты видела? Он даже не пытался плыть! Может, ты сплела не правильно?