Не знаю

Не знаю

Он сказал это почти нежно, Не грубо и не виновато, совсем не как человек, которого застали у чужой двери с красивыми красными цветами. Он сказал:

— Я не знаю.

Если бы он сказал: «Я её люблю», я бы, наверное, его зауважала. Аккуратно поправила на себе одежду - хоть сейчас и была в заношенном свитере, - потому что в такие минуты женщина всё равно поправляет на себе невидимое платье. Взяла бы сумку. Может быть, даже улыбнулась.

Но он сказал: «Не знаю», оставив меня жить в этой фразе.

Комната сразу стала меньше. Чашка на столе остыла так, будто кинули в неё ледяной кинжал. На экране его телефона что-то мигнуло, но он не посмотрел. Скорее всего, там его новая сука строчит. И от этого стало ещё страшнее: значит, он уже научился игнорировать её.

Недолго ей осталось...

— И часто пишет? — спросила я мимолётом.

Он молчал. Смотрел в окно. Там шёл невнятный снег, такой, который не имеет намерения стать зимой. Воздух испорчен духами Алика.

— Иногда, — сказал он. — Так получилось, кошечка.

Иногда. Иногда! Как будто «иногда» — это не каждый день в голове. Сволочь. Волосатая и нахальная.

Я многозначительно кивнула. Мне хотелось быть великодушной, показать, что меня это не тронуло. Женщины в такие минуты хотят быть выше обстоятельств, выше бывших девушек, жён и любовниц, выше переписок, выше собственного унижения, полученного от похотливого самца. Хотят быть ангелами, которым оторвали крылья ни за что — и все теперь плачут. Но ангелы, наверное, не сидят на кухне с холодным кофе и не спрашивают мужчину, тянет ли его к другой.

— А тебя к ней тянет?

Он провёл ладонью по щетинистому лицу. Очень усталым жестом показал, как будто это он был ранен, а не я.

— Я не знаю.

Второй раз.

У некоторых людей есть талант убивать не ножом, а неопределённостью. У Алика определенно этот талант в наличии.

Я посмотрела на него и вдруг поняла, что он красивый только тогда, когда уверен, сейчас он был просто человек, плохо контролировавший свои яйца и стыдившийся последствий. Растерянный, слабый, немного чужой. И эта чуждость уже сидела между нами на третьем стуле, покуривала сигаретку. Наверное, это и была она — бывшая. Не женщина даже, а тень с телефоном, настрачивающая "Приходи, я тут одна!".

Я не стала плакать. Плакать при мужчине, который не знает, любит ли он тебя, — это всё равно что бросать дорогие цветы в унитаз.

— Значит, подумай, — сказала я. — Но наши корабли расходятся, Алик.

Алик быстро посмотрел на меня. Ему, кажется, стало легче. Я подарила ему время и иллюзию, будто что-то можно изменить. Мужчины очень любят, когда им дарят время. Они называют это честностью, сложностью, внутренней борьбой. А женщина потом спит лицом к стене и слушает, как внутри неё ходят маленькие звери.

Я надела пальто.

— Ты куда? — спросил он.

— Домой.

— Как домой? А этот дом?

— Я к родителям.

— Мы же не расстаёмся?

Как странно. Он хотел, чтобы я осталась, пока он будет решать, нужна ли я ему. Хотел, чтобы я была рядом с его сомнением. Как лампа, подсвечивала правильный ответ. Ну уж нет. Я не запасная жизнь.

Подарок ледяной улыбки. Кажется, очень красиво, особенно с алой помадой. По крайней мере, мне хотелось так думать.

— Нет, — туфли элегантно сели на мои тонкие белые ноги. — Мы просто больше не вместе в том месте, где ты не знаешь. Если ты вообще понимаешь, в какой сейчас ситуации находишься...

Он ничего не ответил.

На улице снег таял сразу, не долетая до асфальта. Город вечных ветров был мокрый, серый и снисходительный к опечаленным и обиженным. Я шла медленно, потому что некуда было спешить: меня никто не ждал, и это было впервые за долгое время честно.

Телефон в сумке завибрировал.

Я остановилась под фонарём. Достала телефон. Сообщение было от Алика:

«Прости меня! Запутался. Не уходи пока. Давай всё обсудим ещё».

Я долго смотрела на эти слова. Потом убрала телефон обратно. Вот самое страшное слово для любви. Не «никогда», не «прощай», не «другая». А именно — молчание в ответ.

Я дошла до остановки, села на мокрую лавку, хотя сидеть было холодно. Троллейбусы проходили мимо, полные чужих лиц и тёплого жёлтого света.

Слёз не было, и не разрешу я себе слёзы. Просто внутри стало тихо-тихо, как в комнате после похорон, когда все уже ушли, а самый близкий человек усопшего ещё сидел за столом и едва заметно поскуливал.

Вдруг поняла: Алик, может быть, когда-нибудь всё узнает. Кого любил, кого потерял, к кому хотел вернуться, когда наконец-то возьмет свои яйца в кулак и яростно их зажмёт.

Но я уже не хотела быть ответом на вопрос, который он задавал себе...