Не звони мне больше

ПРОЛОГ

⸻

Три года назад

Я уходила в семь утра, пока он ещё спал.

Это была трусость, и я это знала. Я собирала сумку в темноте, на ощупь, не включая свет, — майки, зарядка, книга, которую всё равно не читала уже месяц, — и прислушивалась к его дыханию за стеной. Ровное. Глубокое. Дыхание человека, у которого совесть чиста.

Или человека, который давно устал.

Я не могла больше отличить одно от другого.

На кухне стоял его кофе — он встал раньше меня, выпил половину и ушёл досыпать, как делал всегда по субботам. На столе лежал телефон экраном вниз. Я знала, что не должна его брать. Знала так твёрдо и так бесполезно, как знают всё, что всё равно делают.

Я взяла.

Один экран. Одно имя. Одно сообщение, отправленное в два часа ночи, пока я спала рядом с ним в одной кровати.

Я думаю о тебе.

Не её ответ — его слова. Его почерк, если у сообщений бывает почерк. Три слова, в которых не было ничего, кроме всего.

Я положила телефон обратно. Экраном вниз, точно так же, как он лежал. Застегнула сумку. Надела куртку в коридоре, глядя на его ботинки у порога — большие, немного кривые, носки смотрят в разные стороны, как у человека, который вошёл быстро и не думал ни о чём. Он никогда не ставил их ровно. Три года я об этом знала.

Я не оставила записки.

Что я могла написать — я видела? Я знаю? Он бы проснулся и начал объяснять. Говорил бы долго, тщательно, тем голосом, которым умел делать любую правду похожей на недоразумение, — и я бы слушала, потому что хотела верить, потому что три года — это не то, что отпускают в семь утра в субботу. Потому что его ботинки стоят у моего порога, и его кофе на моей кухне, и его дыхание я слышу сквозь стену даже сейчас, когда уже стою с сумкой в руках.

Именно поэтому я не написала ничего.

На лестнице было холодно — батареи в этом доме всегда отключали раньше срока. Я спускалась медленно, держась за перила, и на каждом пролёте ждала, что услышу его шаги. Что скрипнет дверь. Что он выйдет на площадку в своей мятой футболке и скажет — не объяснит, не оправдается, просто скажет: не уходи.

Дверь не скрипнула.

Я вышла на улицу. Апрель бил в лицо мокрым холодом, и первые пять минут я просто шла, не думая о направлении, — только чтобы двигаться, только чтобы между мной и тем телефоном становилось всё больше метров, кварталов, воздуха.

Потом остановилась на светофоре, и меня накрыло.

Не сразу. Сначала — просто физически, как удар под рёбра: я поняла, что оставила у него любимую кружку. Белую, с отбитой ручкой, которую он два раза порывался выбросить, а я прятала обратно в шкаф. Глупость. Мелочь. Но я стояла на этом светофоре и думала о кружке с такой силой, что в горле встал ком — твёрдый, горячий, совершенно неуместный.

Зелёный.

Я перешла улицу и не вернулась.

Он не звонил до вечера. Когда позвонил — я сбросила. Он написал: где ты. Потом: алин. Потом, после долгой паузы: окей.

Окей.

Одно слово, в котором не было ничего, кроме всего.

Я подумала тогда: вот и ответ. Вот и вся цена. Окей — и он идёт дальше, к ровному дыханию и субботнему кофе и сообщениям в два часа ночи. Я думала, что ненавижу его за это слово. Что это слово меня отпустит.

Прошло три года.

Кружка до сих пор у него.