Неаленький Цветочек

8

День успел перевалить за середину, когда в городище, наконец, прибыли работники купца с товарами купленными. Верный приказчик Никитка, узнав от охраны на воротах о страшной беде, приключившейся с младшей дочкой хозяина, поспешил сразу же к купцу в терем, да застал его сидящим на ступенях дома. Сильные натруженные ладони скрывали лицо мужчины, а чуть в стороне лежала мертвая собака с окровавленной белой шерстью, уже слипшейся и почерневшей.

Никитка сначала глазам не поверил, когда купец взглянул на него невидящим взглядом: лицо его за ночь словно безвозвратно изменилось, постарев на добрый десяток лет, а в глазах застыла печаль.

— Матвей Еремеич, да… как же так-то… — пробормотал крепкий мужчина, в растерянности замерев на пороге.

Купец проморгался, как после долгого сна, и поднялся на ноги, чуть покачиваясь. Где-то в доме слышался приглушенный бабий плач.

— Никитка, воротился что ль, — голос купца был глух, — Разгружай телеги и веди опись всего добра. Не до этого мне тепереча… Ступай, — тяжело махнул рукой купец.

Молодой мужчина растерянно посмотрел еще раз на мертвую собаку, лежавшую на земле, на лужицу крови, уже впитавшуюся в землю, потоптался еще немного и вышел со двора, тихо прикрыв за собой дверь. Вышел, а у самого слезы в глазах стоят. Ведь с дочкой меньшой его он играл еще, когда та совсем малявкой была. Добрая такая, ласковая, как котенок, и совсем бесхитростная. Не сравнить со старшими сестрами.

Про сравнение — это ж он потом уже примечал, что старшие красавицы несколько надменно вели себя, когда батюшки-то поблизости не было. Настя могла и работу простую делать, за скотом ходить, а сестры — нет. Эти таким трудом не занимались. Всё королевишен из себя строили, да посмеивались над простотой Насти и помыкали ей.

Странно было Никите наблюдать такое в семье, но кто он, чтобы их отцу указывать на дочерей. Ведь Матвей Еремеич наверняка и сам все видел, но сердце отцовское на лад надеялось в доме…

Вздохнул он тяжело, да пошел дела выполнять и работниками командовать, чтобы телеги те пригоняли на задний двор и в амбар сгружали все добро привезенное, а особо ценные товары, да гостинцы складывали в отдельный чулан, ключи от которого были только у самого купца, да у Никитки.

***

В горнице было непривычно темно после яркого света на улице. Старая кормилица Пелагьюшка тихонечко утирала слезы платочком, сидя на деревянной скамье у печки. Там же сидела зареванная Любава, так и не сменившая платье по утру, да у окна, будто отгородившись ото всего света, отстраненно сидела Гордея. В глаза бросалось ее холодное красивое лицо в дорогом кокошнике, жемчугом расшитым.

Девки кухонные, еще заслышав тяжелые шаги хозяина, вошедшего в сени, поторопились быстрее на свою работную часть терема уйти.

Матвей вошел в горницу и тяжелым взглядом, словно впервые увидел, обвел дочерей. Вот она его средняя Любава, краса златовласая. Уж как он ее баловал беспрерывно, гостинцы дорогие привозил. Надеялся на добрый нрав дочери и сердце теплое. А вот его горделивая старшая, что любой царевне спор составит, да не уступит…

— Матвеюшка, — раздался старческий голос кормилицы.

Купец только тяжелым печальным взглядом в ее сторону посмотрел и головой покачал.

— Выйди, матушка, ненадолго — тихо попросил он, — нужно мне с дочерями своими потолковать.

Любава встрепенулась, румянец стыдливый по щекам разлился. Поза Гордеи нисколько не изменилась.

Когда тихий звук старческих шагов умолк в коридоре, Матвей взглянул на дочерей.

— Что же вы одну ее пустили в ночь? — только и произнес он тихо, пристально глядя сначала то на одну, то на другую. — Знаю я Настю хорошо, не гневливая она, не стала бы супротив старших идти.

Любава громко всхлипнула при упоминании имени младшей сестры. С самой прошлой ночи казалось ей, что сон дурной с ней творится, и все никак она проснуться не может, а Настя вот-вот домой воротится и за порог переступит живая и невредимая.

И вдруг голос Гордеи раздался в горнице.

— Батюшка, я ее всеми силами отговорить пыталась, — странная короткая пауза возникла. Гордея кинула острый взгляд на среднюю сестру. — Только Любава уперлась, что Аграфене пирог обещала, и нужно его снести точно до сегоднева. Даже телогрею свою не пожалела Насте отдать, лишь бы сходила она! А она в темноте сеней не разобрала, да мою красную новую взяла и ушла.

Любаву как водой колодезной окатило. Замерла она, словно молнией пораженная. Что такое говорила ее сестра старшая? Зачем оговаривала перед батюшкой? От оцепенения даже дар речи потеряла, когда батюшкин взгляд темный на себе почувствовала.

— Что же ты, сестрица, делаешь? Зачем зря наговариваешь на меня? — яркий румянец заиграл на щеках Любавы, а голос ее задрожал. Большие голубые глаза потрясенно смотрели на старшую сестру, — Ведь сама же ты Насте приказала идти в ночь с этим пирогом, а она не хотела, темно говорила и ночь запретная!

Гордея недобро усмехнулась, прищурив глаза, и покачала головой, глядя на сестру:

— Надо же, как ты заговорила. Решила перед батюшкой все на меня свалить, да очернить! Чтобы не твоя вина была, а моя..

— Да как ты—

— Довольно! — раздался громкий голос купца.

Мрачным нечитаемым взглядом он смотрел на них и не мог поверить их речам. Не думал он, что дочери его старшие такими лживыми вырастут. А ведь он старался и внимательным к ним быть и подарки привозить, да видимо нужно было плетьми иногда сечь, вместо гостинцев, чтобы зла не случилось.

— С глаз моих долой! И чтобы не видел я вас! Пошли! Ну!

Гордея молча посмотрела на отца и, ничего не сказав, вышла в коридор. Любава же расплакалась громко и попыталась сказать как было всё, но батюшка стоял словно истукан каменный и не смотрел на нее. Заливаясь слезами, она последовала за Гордеей в свою горницу наверху, которую с ней же и делила. И впервые странные чувства поднялись у Любавы. Красивая личина старшей сестры слетела, обнажив червивое гадкое нутро, только теперь развидеть его и оставаться равнодушной Любава больше не могла…